[ Новые сообщения · Участники · Правила форума · Поиск · RSS ]
Страница 1 из 212»
Форум » Курилка » Болталка обо всем » Люди и судьбы (невыдуманные истории жизни необычных и совсем обычных людей)
Люди и судьбы
Solitary-StarДата: Воскресенье, 01.04.2012, 04:31 | Сообщение # 1
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
Хоть это и "собачий" форум, но наши интересы не ограничиваются одними только собаками. Нас окружают люди. Все они различны. Кто-то знаменит на весь мир, кто-то известен только в своем подъезде. Но у каждого есть своя история, своя судьба, зачастую более захватывающая, чем голливудский бестселлер. Или, наоборот, очень проста и незамысловата, но обязательно случается такое нечто, что переворачивает всю жизнь с ног на голову и делает человека местной достопримечательностью. Этим людям - простым или знаменитым, с интересной и неординарной судьбой, я хочу посвятить эту веточку.

Добавлено (01.04.2012, 04:31)
---------------------------------------------


Выходец из крестьянской семьи, заслуживший мировую известность, Иван Семенович Козловский прожил долгую и, можно сказать, счастливую жизнь. Родился в селе Марьяновка (Киевская губерния) 11 (24) марта 1900 г. Умер в Москве 24 декабря 1993 года в возрасте 93 лет. До последних дней сохранил свой неповторимый высокий лирический тенор, который заставлял плакать огромные залы. Даже слушая его неподражаемый тембр в записи, невольно попадаешь под его обаяние и поражаешься артистизму этого человека. Все-таки, голос - великий дар.
Мне не хочется здесь описывать вехи жизни Козловского, вроде, родился-учился-работал-умер.
Прочитала о некоторых моментах его жизни, которые ракрывают его нам не просто как великого тенора, а как человека. Со своими слабостями, проблемами и суевериями. Хочу поделиться с вами.

СЕКРЕТ ВЕЧНОЙ МОЛОДОСТИ ИВАНА КОЗЛОВСКОГО

В то время, как лемешистки носились вокруг Большого театра, гадая, через какую дверь выйдет Лемешев, козловитянки стояли, как вкопанные, у той двери, в которую вошел их кумир. И пусть поклонницы норовили порвать Козловского “на сувениры”, он ни за что не соглашался улизнуть, воспользовавшись другим выходом — плохая примета! Только большие артисты да еще, пожалуй, зеленые юнцы бывают такими суеверными!

Козловский имел специальный “антидьяволин” на все случаи жизни. Про кошку, пробежавшую перед колесами, нечего и говорить: в таком случае Иван Семенович разворачивался и ехал другой дорогой. Если клавир, не дай Бог, падал на пол, на нем полагалось немедленно посидеть. Придя куда-нибудь впервые — разбросать кругом просо. Перед выходом из дома — выкинуть монетку. И такую же положить на рельсы, перед тем, как сесть в поезд: “Чур-чур меня от злого глаза!”.

Когда Иван Семенович шел на сцену, уборщицы быстро убирали с глаз долой пустые ведра — иначе он мог отказаться петь. Нужно уточнить, что пел Козловский всю жизнь в одних и тех же рубашках — с некоторых пор штопаных-перештопаных — и тщательно сберегаемых стоптанных башмаках. Ноты 40 лет носил в одном и том же портфеле, подаренном ему в 1924 году коллегами на бенефис — потрескавшуюся ручку в конце концов пришлось обмотать проволокой. “Зачем все эти ритуалы?”, — спрашивали его. Иван Семенович стучал три раза по деревяшке, трижды плевал через левое плечо и шептал испуганно: “Не дай Бог, сорву голос!” Это стало его вечным кошмаром с тех пор, как в “Севильском цирюльнике” он однажды “пустил петуха” и потом еще несколько дней не мог войти в форму.

Нелегко быть оперным тенором… Вот и великий бас Шаляпин снисходительно усмехался: “тенор — это физический недостаток”. Никому другому не приходится так беречься сквозняков, так кутаться с осени по весну, отвечать на вопросы мычанием, чтобы лишний раз не открыть рот на улице… О том, чтобы выйти на сцену не распевшись, и речи быть не может. Для кого как, а для теноров талант — мучение! Иван Семенович был сущим наказанием для организаторов концертов: уговорить его лишний раз выступить было чудовищно трудно. Даже пообещав, Козловский вечно искал повод, чтоб в последний момент отказаться петь. А, если уж все-таки пел, то вполсилы — “экономил” голос. Только однажды он вышел на концерте сам, без уговоров и просьб. Но это был особый случай…

КУРОРТНЫЙ РОМАН

— Галечка, ты свела меня с ума! — признался Козловский своей новой знакомой. — Ты — моя королева! Приказывай, все исполню!

— Приказываю вам спеть, Иван Семенович. Мне говорили, вы никогда не поете на отдыхе, но что мне за дело?! Я ведь, к стыду своему, никогда не слышала ваш знаменитый голос, — смеялась очаровательная Галя Сергеева.

Дело было в Мисхоре летом 1934 года. В тот год в кинотеатрах смотрели “Пышку”, и полстраны (имеется в виду мужская половина) были влюблены в исполнительницу главной роли — дебютантку Галину Сергееву. Ее называли красавицей, но дело даже не в красоте. Просто манящий прелести, которую позже нарекут сексапильностью, в ней было столько, что хватило бы на десяток красавиц! И вот такая-то богиня приехала в Крым, в Дом отдыха “Нюра”, где каждое лето отдыхал Иван Семенович Козловский — морские ингаляции для укрепления голосовых связок ему порекомендовал сам министр здравоохранения Семашко.

Галя Сергеева была далека от оперного искусства и знать не знала, что за чудак подхватил ее чемодан, когда она сошла с автобуса в Мисхоре. На нем была белая войлочная шляпа, сандалии на босу ногу и полосатые шорты, каких тогда никто еще не носил. Решила по наивности: носильщик. Ясность внесла сестра-хозяйка: “Это Козловский! Московская знаменитость, неподражаемый тенор, поклонницы пуговицы с пиджаков рвут!”…

Вообще-то двадцатилетняя Галя считала стариками всех мужчин старше тридцати. Но Козловский в свои тридцать пять улыбался задорной белозубой улыбкой, поигрывал накаченной мускулатурой, ловко играл в волейбол и теннис, быстро плавал, прекрасно скакал верхом, а танцевал так, что у партнерши просто дух захватывало. А, когда в одну прекрасную крымскую ночь прославленный тенор забрался к Гале в номер по водосточной трубе, она сказала: “Да вы, Иван Семенович, мальчишка!”.

“Мальчишка и есть!” — смеялась Галя на следующий день. Это был день праздника: ровно 10 лет прошло с тех пор, как нога Козловского впервые ступила на Мисхорскую землю. Из жердей, мочалок, подушек, одеял и кастрюль соорудили памятник “юбиляру”. Готовился и концерт. Разумеется, без участия Козловского. Гвоздем программы должен был стать певец детского музыкального театра Илья Терьяки.

Когда Терьяки спел, зал захлебнулся восторгом: “Это же новый оперный гений!”. Аплодисменты — бешеные! Но тут из-за кулис вышел … Иван Семенович. Оказалось, пел он, выполняя приказ своей королевы, а Терьяки лишь открывал рот.

Розыгрыши Козловский обожал. Мог прибить гвоздями к паркету чьи-нибудь галоши в гримерке театра, или завязать морским узлом концертные брюки. Мог откатить машину приятеля в соседний двор, или подложить в карман собственному аккомпаниатору серебряные вилки со стола на правительственном банкете. Разыгрываемые только руками разводили: какое мальчишество, а ведь народный артист!

…Вернувшись из Мисхора, Галя сразу разошлась с мужем, режиссером Габовичем — так же решительно, как когда-то, полюбив Габовича, бросила первого супруга — актера Демича. Но Козловский ответной решимости не проявил, и законную жену оставлять не торопился. Галя сердилась и недоумевала: о чем тут думать? Сходил в ЗАГС, да и развелся! Козловский объяснял: “Ты не понимаешь! Александра Алексеевна не такая красивая, не такая молодая, как ты. Уйду — останется совсем одна!”

МУЖ САМОЙ ГЕРЦИК

Александра Алексеевна Герцик была старше своего прославленного мужа на четырнадцать лет. И было время, когда не ее назвали “супругой самого Козловского”, а его — “мужем самой Герцик”. Александра Алексеевна даже в Москве на гастролях аншлаги собирала, а уж в родной Полтаве и вовсе ходила в примадоннах. Букетов после спектакля — море, а, бывало, что и бриллианты в букетах находились. Юный, вечно голодный красноармеец Козовский был для нее странной партией, но в хаосе революции все перевернулось с ног на голову…

После свадьбы в 1920 году Александра Алексеевна стала для Ивана и женой, и матерью, и наставницей. Кстати, в том, что Козловский, имея за плечами лишь два довоенных года в киевском музыкальном институте, вышел на сцену полтавского оперного театра — большая заслуга его супруги. И еще, пожалуй, — комбрига, разрешившего талантливому красноармейцу отлучаться из казармы на репетиции и спектакли. По вечерам Козловский привязывал у входа в театр своего боевого коня, переодевался в манишку и фрак, выменянные на толкучке за селедку и сало, и выходил к рампе. В дни его выступлений первые три ряда партера по контрамаркам занимали однополчане. Винтовки они ставили у кресел, и, бывало, в шутку замахивались гранатами на гражданскую публику. Козловскому кричали: “Давай, Ивасик! Задай им всем жару!” И Ивасик задавал, да так, как в Полтаве отродясь не слыхивали!

После демобилизации Козловского позвали в харьковский оперный театр — Александра Алексеевна, ко всеобщему удивлению, отправилась за ним, оставив и родной театр, и родных поклонников. Потом — Свердловск и, наконец, Москва. Звезда Козловского восходит, а вот карьера его жены клонится к закату. Все-таки Москва — не Полтава, да и годы уже не те… Теперь вся жизнь Александры Алексеевны проходит в хозяйственных хлопотах — ее муж, как и все большие артисты, напрочь лишен практической жилки, за ним нужно ходить, как за малым дитем!

Благодарный Козловский называл ее “идеальной женой”. И очень страдал, что, полюбив другую, обижает Александру Алексеевну. Три года он не мог договориться с собственной совестью. И в конце концов был добровольно отпущен супругой, уставшей делать вид, будто она ничего не замечает. На то, чтобы оформить развод, ушло еще несколько лет. Но и потом, до самой смерти Герцик, Козловский не оставлял ее ни мысленно, ни финансово.

В этом тоже было что-то мальчишеское: Иван Семенович, словно, и представить не мог, что отношения между людьми могут с годами поблекнуть, а родство — забыться... В его квартире, вызывая тайное раздражение сначала первой, а потом и второй жены, вечно жили какие-то дальние родственники, односельчане, а также дальние родственники односельчан и односельчане дальних родственников. Не говоря уж о родных сестрах и братьях. Портрет любимого дядьки — бравого усача Алексея Осиповича Козловского — висел на почетном месте в гостиной. Кстати, когда Алексей Осипович в 1958 году пожаловал в Москву, они с Иваном на радостях так отплясывали польку, что снизу прибежала ругаться балерина Подгорецкая.

КАК КОЗЛОВСКИЙ В БАЛЕТЕ ТАНЦЕВАЛ

Как и большинство звезд русской оперы, Козловский на сцене выглядел аристократом, а происходил из простых. Его родители крестьянствовали в селе Марьяновка, в 50 верстах от Киева. Ивасику же прочили иную судьбу, и в восемь лет отправили в бурсу, в киевский Златоверхий Михайловский монастырь. Оттуда был один путь — в священники, но учитель музыки все твердил: “Об архиерейском сане не помышляй. Твое призвание в другом. Ведь прихожан в нашем храме прибавилось, когда тебя на клиросе петь поставили!”. Кстати, даже став солистом придворного театра страны атеистов, Козловский по великим праздникам пел в хоре московского храма на Брюсовском Торжке.

…Когда у Ивасика началась ломка голоса, петь ему временно запретили. Юноша заскучал и сбежал из бурсы. Думал податься на войну добровольцем — шла первая мировая. На полустанке забрался-было в санитарный поезд, да был ссажен каким-то здоровенным солдатом. Козловский поплелся в Киев. За еду и целые штаны пел по деревням. Обыкновенная, в общем-то, история, известная еще со времен Ломоносова… Когда “прорезался” его дивный тенор, Иван заявился в киевский музыкальный институт: “Послушайте меня, и сами убедитесь, что брать надо!” “Подумаешь, Собинов!”, — усмехнулись профессора. Так Козловский впервые услышал о Собинове…

Его стали учить бесплатно. Да, в общем-то, и учить этого “самородка” особенно не приходилось — дыхание, звук, музыкальность у Козловского были именно такими, как надо. Оставалось развить вкус, эрудицию… Ивасик схватывал на лету, и скоро его не узнала бы даже родная мать!

…Впрочем, матери не довелось увидеть своего Ивасика артистом — она умерла в гражданскую. А вот отец в 1925 году, в первый сезон Козловского в Большом театре, наблюдал, сидя в ложе, как благосклонно внимает сыну столица. Ведь сам Шаляпин восклицал: “Здорово поет сволочь Козловский!” А Леонид Собинов, услышав, как Иван берет верхнее “си”, передал ему в подарок собственные сценические костюмы. Как оказалось — вовремя. Вскоре Собинов покинул сцену — посреди спектакля он сорвал голос, и заканчивать партию пришлось Козловскому. Много лет потом Иван Семенович вспоминал тот свой ужас: как, натянув влажный от пота собиновский парик, шагнул на сцену — на растерзание “собиновской” публике, рассчитывавшей в тот вечер слушать отнюдь не Козловского. Но даже заядлые поклонники Собинова вынуждены были признать: новая звезда еще поярче старой будет! И с тех пор статус русского тенора номер один закрепился за Иваном Семеновичем.

Его любили не только за голос уникального тембра, уникальных возможностей, но и за то, что никогда нельзя было заранее знать, что сделает Козловский из той или иной роли. Не даром самой знаменитой в его исполнении стала партия Юродивого в “Борисе Годунове”, раньше считавшаяся мелкой и проходной. Иван Семенович любил поэкспериментировать. Он то “осовременивал” арии: “Откройте, а то сейчас объявят воздушную тревогу”, — пел в 1942 году в “Сивильском цирюльнике”. То вмешивался в режиссуру: в “Риголетто” знаменитое “Сердце красавиц” с некоторых пор стал заканчивать, уйдя за кулисы — режиссер сердился: “О том, что вы берете ре-бемоль третьей октавы, знают двое — уборщица и я!”. А то напрашивался в партнеры к балерине Ольге Лепешинской и выполнял несложные поддержки — начальство-было попеняло Козловскому, что он ставит под угрозу драгоценное здоровье, занимаясь не своим делом, но он пригрозил, что в таком случае станет носить по сцене пудовых оперных примадонн.

Пять лет Козловский царил на оперной сцене безраздельно, а потом у него появился достойный конкурент: в Большой пришел Лемешев. Оба были хороши по-своему. Говорили, что у Лемешева русская манера исполнения, а у Козловского — немецкая. Дело вкуса… Но страна разбилась на два лагеря: лемешистов и козловитян. Главный ценитель искусств в СССР был козловитянином — к великому огорчению самого Ивана Семеновича. Потому что, стоило Сталину бросить фразу: “Что-то давно мы не слышали нашего хохла”, — как Козловского среди ночи вытаскивали из постели и везли в Кремль. Это было настоящим мучением! Иван Семенович сходил с ума от страха, что однажды из-за таких экспромтов сорвет голос — времени на распевку ему не давали. Впрочем, отказываться было еще опаснее. Только однажды великий певец сослался на простуду. “Хорошо, — добродушно ответил Сталин, — пусть Козловский бережет свой голос. Мы тогда с Берией сами споем. А хохол пусть слушает”. Спели “Сулико” и даже с большим чувством.

Одна радость — второй жене, Гале Сергеевой, на кремевских банкетах нравилось, а Козловский был готов на многое, лишь бы видеть ее сияющую улыбку.

БРАК БЕЗ РАССЧЕТА

В “Ласточкином гнезде” — так москвичи окрестили дом ВТО в Брюсовском переулке — свадьбу Ивана Сергеевича с Галиной не одобряли. Соседка снизу — одинокая пятидесятилетняя Надежда Андреевна Обухова, прославленное меццо-сопрано Большого театра, волновалась: “Страсть к свиристелке, на четырнадцать лет младше, далекой от классического искусства, способна погубить самый мощный певческий талант! Оперный артист, как особа императорской фамилии, должен жениться только в своей среде!”. “Напрасно Надежда Андреевна так волнуется, — шептались другие соседи. — Козловский по-прежнему сильнее всего на свете любит свой голос!”. Впрочем, все сходились на том, что прежняя жена — ответственная, самоотверженная, понимающая, подходила Ивану Семеновичу куда больше нынешней.

Как бы там ни было, Козловский с Сергеевой стали пользоваться всеми преимуществами самой красивой и, может быть, самой талантливой московской пары. Он — в смокинге, она — в вечернем декольтированном платье, в какой-нибудь роскошной меховой накидке, с цветами в пышных волосах... Новый год встречали у Буденного. Дни рождения отмечали в ЦДРИ. Летом отдыхали на даче у Поскребышева, личного секретаря Сталина. Даже накануне рождения первой дочери, Анны, Козловские ездили в гости — на дачу к арфистке Вере Дуловой. Там Галя застряла со своим животом, пролезая зачем-то сквозь дыру в заборе — начались схватки, легкомысленную роженицу еле успели вытащить. Казалось, им все нипочем! Легкие, праздничные, веселые, как дети! Впрочем, когда супруги оставались дома, все становилось сложнее…

За глаза Галина называла мужа “Ванюрчик”, а в глаза — Иван Семенович, и часто на “вы”. В иные дни, особенно когда Козловский готовился к ответственному спектаклю, жена не знала, “на какой козе” к нему “подъехать”. “Вот так и живет перед каждым выступлением, — шепотом жаловалась она друзьям. — Пять дней репетирует, не ест, не пьет, не дышит!”. Галя все пыталась стать мужу полезной, но попадала впросак. К примеру, решила утеплить окна, чтоб Иван Семенович не простыл, дала домработнице старые афиши… Козловский, увидев обрезки, сделался цвета моркови: “Это кощунство!”. В тот раз он ушел из дома прямо в тапочках, и Гале несколько дней пришлось вымаливать прощение.

Они часто ссорились. К примеру, Козловский, гоняя по Москве на собственной “Эмке”, любил притормозить, чтобы рассмотреть получше какую-нибудь интересную дамочку, а иной и свистел вслед. Галя ревновала. Иван Семенович отличался врожденной галантностью: вечно целовал дамам ручки, осыпал игривыми комплиментами даже девяностолетних, не говоря уж о молоденьких поклонницах. Он не видел в том большого греха, ведь ни до чего серьезного дело не доходило — ему никто не был нужен, кроме Галины. Да только вот она не понимала этого…

Сергеевой по-прежнему посвящали стихи, дарили царские подарки… А Иван Семенович жену не баловал. И, вроде, не эгоист: вечно кому-нибудь помогает, во время войны первым вносит в фонд обороны 25 тысяч рублей, на собственные средства строит и содержит музыкальную школу в родной Марьяновке, двадцать лет дает концерты в пользу одного московского детдома… Но вот на лишнюю норковую шубку для Гали тратиться не желает: говорит, что замужняя женщина должна быть скромной. Обивает начальственные пороги, выпрашивая для посторонних людей квартиры, оклады, ордена. Иной раз даже сам на себя сердится: что ж я, мол, опять столько времени на NN потратил, ему ведь все мало: в следующий раз придет просить, чтоб я убил его тещу! А вот на то, чтобы выслушать собственную жену с ее радостями и горестями, с ее обидами и нуждами, времени вечно не находил. “Я ему совсем не нужна!” — плакала Галя, стараясь не морщить лба. Однажды после очередной ссоры она собрала чемодан и ушла из дома. Как выяснилось — к своему поклоннику, сценаристу Алексею Каплеру. Две недели Козловский болел, а потом Галя вернулась, и он сразу выздоровел, и целый день носил жену на руках по квартире… Но, увы! мир в семье воцарился ненадолго.

Все стало совсем сложно, когда родилась вторая дочь, Анастасия. У девочки обнаружился врожденный сколиоз, со временем мог развиться горб. И Галина Ермолаевна принялась месяц за месяцем, год за годом таскать дочь по врачам. Помогла операция, проведенная знаменитым профессором Чаклиным. Импульсивная Сергеева бросила Козловского и ушла к Чаклину — тот ради нее оставил и жену-красавицу, чуть не вдвое младше Галины, и троих детей…

Козловский тосковал несколько лет. Уволился из Большого театра, стал проситься в Ново-Афонский монастырь… Но о каком монашестве могла идти речь, когда он, как влюбленный школьник, не мог и недели прожить, не видя своей Гали?! Козловский принимал теперь приглашения в любые гости, на любые приемы — лишь бы была надежды встретить там Ее. Самыми счастливыми днями для Ивана Семеновича стали те, когда Галина приезжала на их общую дачу в Снегири. При этом, когда Сергеева развелась с Чаклиным, Козловский даже не предложил ей вернуться — оказалось, простить ее он так же не в силах, как и забыть.

ПИЛОТКА НЕРУ КАК СРЕДСТВО МАКРОПОЛУСА

После развода с Галей Иван Семенович прожил еще тридцать лет, но больше не женился — за хозяйство в его доме отвечали несколько особо верных “козловитянок” — уже немолодых, но беззаветно преданных своему кумиру. В театр Козловский так и не вернулся, зато много ездил с концертами. Публика обожала его по-прежнему! Однажды где-то в Сибири его минут двадцать не отпускали со сцены, а потом у дверей концертного зала образовалась такая толпа, что выходить было просто опасно. Выручил аккомпаниатор — надел шапку Козловского, повязал сверх воротника шубы шарф, как это делал Иван Семенович, взял знаменитый портфель с нотами и шагнул к толпе. Беднягу подхватили на руки и понесли — с треском рвалась шуба, чья-то рука потянулась к галстуку… Как только машина с настоящим Козловским тронулась с места, двойник задушенным голосом захрипел: “Я не Козловский!”, — к счастью, обошлось без травм…

На обратном пути страдальцу-аккомпаниатору пришлось еще раз пережить смертельный ужас: Козловский, поспорив с пилотом самолета по поводу маршрута, сам уселся за штурвал на высоте нескольких тысяч метров. Оказалось, это розыгрыш: был включен автопилот. Иван Семенович с годами не менялся!

С некоторых пор к его драгоценным раритетам: старым концертным рубашкам, ботинкам и портфелю для нот, прибавилась еще одна — белая пилотка Джевахарлала Неру. Когда-то тот подарил ее сестре Чехова, а уж Мария Павловна отдала Козловскому. Иван Семенович почему-то считал, что носить эту пилотку — к здоровью и долголетию. В этой пилотке он и появился в последний раз на людях — в Московской консерватории в декабре 1993 года. Ему было тогда 93 года — ровесник века…

Чуть ли не до последних дней Иван Семенович делал гимнастический крест на кольцах, что висели у него в комнате. И никогда не принимал лекарств, потому что считал, что их пьют одни старики. И, что совсем уже поразительно, свой чудесный серебристый голос — уникальный случай для тенора — он сохранил до конца!

Ирина ЛЫКОВА

P.S. Сергеева в последний раз вышла замуж в 76-лет. Муж был младше ее, но сходил с ума от любви и ревности, и написал с десяток ее портретов. На этих полотнах Галина Ермолаевна — удивительная красавица…


Напоследок предлагаю послушать Козловскую версию юродивого в "Борисе Годунове" Мусоргского. Юродивый Козловского из небольшой сцены превратился чуть ли не в главную фигуру. Настолько он был запоминающимся и непревзойденным.

http://www.youtube.com/watch?v=1CuhwXbfZ-I
 
DiademaДата: Вторник, 03.04.2012, 23:18 | Сообщение # 2
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline
Solitary-Star, спасибо за интересную тему!
Я продолжу - моим героем сегодня будет человек, которого любили и любят все одесситы:

Последний из рода Ришелье



«Едва ли история знает человека, о котором все источники отзывались бы с таким единодушным одобрением...
Сплошная похвала, воздаваемая и русскими, и иностранцами деятельности Ришелье, удивляет каждого... В его деятельности нет возможности указать ни одной темной точки».
Из книги, выпущенной к столетию Одессы. 1894 год

Император Александр I в шутку благодарил Французскую революцию за то, что она подарила России герцога Ришелье. В самом деле: в пестрой истории Отечества не найти другого вельможи, которого иначе как добрым словом не помянешь. И даже если какому-нибудь сумасшедшему вздумается поснимать с пьедесталов все памятники на свете, от «нашего» Ришелье особенно не убудет. Во-первых, бронзовая фигура на Приморском бульваре абсолютно не имеет сходства с ним подлинным. А во-вторых, и это, пожалуй, главное, — памятником ему стал весь город...
«Какой ты, к черту, Ришелье, — гремел дедушка-маршал, — если за две недели не смог истратить пустячную сумму!» Сорок луидоров, подарок любимому внуку, к удовольствию прохожих, звякнув, полетели в окно...
В самом деле, великий кутила, мот и обожатель дам, дедушка-герцог решительно не мог понять, в кого пошел маленький Арман. С достославных времен «Первого Ришелье» — правой руки короля и негласного хозяина всей Франции — они были богаты, очень богаты. Знаменитый кардинал вкупе с немереным добром передал мужчинам их рода неуемное тщеславие, страсть к интриге и умение жить на всю катушку. Так в кого же уродился сей отпрыск, засыпающий с Вергилием в обнимку? Вместе с тем сходство с портретом деда-кардинала поразительно — ясно, что будет высок и тонок, с чуть горбатым, как у всех Ришелье, носом, глаза — яркие, темные, блестящие. Да и титулов у маленького Армана столько, что устанешь перечислять.
Он родился в 1766 году и, рано потеряв мать, при равнодушно-холодном отце остался, в сущности, сиротой. К счастью, мальчика вскоре отдали в лучшее учебное заведение того времени, основанное, кстати, еще кардиналом. Обстановка в училище была спартанская. Молодой аббат Николя — воспитатель Армана, всей душой привязался к мальчику. Юный герцог был первым учеником, блестяще говорил на пяти языках, был вынослив, прекрасно фехтовал и ездил на лошади.
Ему не исполнилось и 15, когда судьба, по сути, лишила его навсегда полноценной семьи. По обычаям того времени отпрысков знатных фамилий, закончивших образование, полагалось женить. И пусть ранний брак не такая уж большая беда. Для Армана беда заключалась в невесте — тринадцатилетней герцогине Розалии де Рошенуар, страшной как смертный грех. Искривленное тельце, горб на спине и груди, лицо, на которое трудно смотреть без жалости и ужаса, — вот портрет той, с кем пошел под венец красавец Арман.
Невозможно представить, что заставило родню юного герцога пойти на столь безумный шаг. Все, писавшие о пребывании Ришелье в России (а их совсем немало), никак не прояснили ситуации, однако смело можно утверждать, что безобразная внешность невесты не была преувеличением. Своеобразная развязка этого нелепого брака наступила сразу после венчания. Новобрачный в сопровождении аббата Николя, не пожелавшего расставаться со своим воспитанником, уехал в путешествие по Европе. Впоследствии никаких супружеских отношений у этой пары не было. Правда, к чести Розалии де Ришелье, у нее хватило здравого смысла не навязывать себя мужу. Ей удалось завоевать его уважение. Всю последующую жизнь они... переписывались, правда, вполне дружески и участливо.
Арман вернулся через два года и получил одну из первых придворных должностей. Окунувшись в мир Версаля, пропитанный духами, интригами и злой скукой, первый камергер Людовика XVI быстро почувствовал себя худо и стал подумывать, как бы получить у короля разрешение на новое путешествие. Но тут вдали зарокотало. Франция стояла на пороге революции...
14 июля 1789 года взбунтовавшиеся парижане взяли Бастилию. Маркизы и бароны, загрузив кареты, отправлялись в отдаленные имения, надеясь переждать грозу. Ришелье оставался среди тех, кто был готов умереть за короля, но не нарушить присяги. Сам же Людовик, казалось, не понимал серьезности ситуации. Во всяком случае, именно он настоял, чтобы молодой Ришелье пустился в путешествие, о котором тот давно мечтал. Уже в Вене герцог узнал, что король насильно увезен воинствующей толпой черни в Париж. Он срочно возвращается во Францию, чтобы стать под знамена войск, верных королю. Но то время, когда еще можно было переломить ситуацию, беспощадно уходит: Франция все глубже погружается в водоворот революции.
...Ришелье снова в Вене. Здесь, в доме фельдмаршала де Линя, доброго знакомого российской императрицы Екатерины и знаменитого Потемкина, герцог, вероятно, впервые слышит яркие, полные романтики рассказы фельдмаршала о героическом русском войске, о победоносных походах Суворова, о громадной загадочной стране, что скрестила сейчас шпаги с турками, утверждаясь на Черном море. Новороссийск, Крым, Измаил — все это звучало как музыка.
...Все изменилось в считанные мгновенья. Де Линь получил письмо от Потемкина, где между строк вычитал информацию о готовившемся штурме Измаила. Заручившись рекомендательным письмом к Потемкину, Ришелье устремился на восток. В Бендеры — ставку Потемкина, он прибыл на банальной почтовой карете — лошадь пала от бешеной гонки. Герцог не простил бы себе, если бы опоздал к штурму. Он успел вовремя. Но...
Развалины пылающего Измаила, среди которых слышны были женские крики и плач детей, — все это потрясло Ришелье несравнимо больше, чем долгожданное ощущение победы. «Надеюсь, я никогда не увижу столь ужасного зрелища», — писал он. Между тем его поведение как воина было безупречно. Он был удостоен Георгиевского креста 4-й степени и именного оружия «За храбрость».
До Екатерины дошли слухи, человек какой громкой фамилии сражается под ее знаменами. Казалось бы, в русской армии, где уже было немало иностранцев, привлеченных ее боевой славой, для герцога открывался путь к успешной карьере. Но он не воспользовался этим. Возможно, не последнюю роль сыграло то, что романтика войны рассеялась для него быстрее, чем дым над поверженным Измаилом. Герцог понял, что гибель от его руки кого бы то ни было, разрушение чьего-то дома — совсем не то, что жаждет его душа.
Но и в революционной Франции, куда он вернулся, его также ждала ужасная картина издевательств одних над другими, переполненные тюрьмы, беззаконие, произвол. Он признавался: «Ехать в Париж мне было страшнее, чем было бы трусу участвовать в штурме Измаила».
Теперь Ришелье именовался «гражданином» — Учредительное собрание приняло решение отменить дворянские титулы.
Огромное состояние бывшего герцога было национализировано. (Кстати, уже позднее, во времена Наполеона, когда отношение к аристократам стало другим, Ришелье мог вернуть себе все. Для этого ему лишь стоило обратиться к Наполеону как к императору. Ришелье не сделал этого.)
Впереди явно были тюрьма и смерть. Но герцог не хотел бежать, сделавшись эмигрантом. Он явился в Учредительное собрание, дабы на законных основаниях получить заграничный паспорт. Этот крайне рискованный поступок сошел Ришелье с рук: тогда маховик террора еще не заработал в полную силу. И летом 1791 года Ришелье уехал в Россию. В Петербурге его ласково приняла сама Екатерина, приглашая на свои эрмитажные собрания для сугубо узкого круга. А вскоре у них появилась весьма серьезная тема для бесед: из Франции хлынул бурный поток эмигрантов, малыми и большими ручьями растекаясь по всей Европе. Далеко не все смогли увести золото и драгоценности, а значит, большинство было обречено на горькое полуголодное существование. Судьба несчастных соотечественников не давала Ришелье, получившему от императрицы чин полковника, покоя.
Сегодня немногие знают, что в нашем Приазовье 200 лет тому назад могла образоваться некая «Новая Франция» в составе Российской Империи. Герцог Ришелье выдвинул идею заселения этих теплых краев бежавшими от революционного топора. Императрица согласилась. Планировалось, что в Приазовье для прибывающих будет построен небольшой город, каждому беженцу даны участки земли, позволяющие добывать необходимое пропитание. Ришелье отводилась роль начальника этой колонии.
Окрыленный, да еще с приличной суммой — в 60 тысяч золотом на оплату дорожных расходов эмигрантов к месту переселения, он отправился в Европу, чтобы решить все организационные проблемы. Увы! Старания герцога оказались напрасными — натерпевшиеся страха и горя люди, поняв, что их приглашают не в Петербург или в Москву, а в дальний, необжитой край, отказались, решив не рисковать.
И должно быть, поступили благоразумно: довольно скоро человеколюбивый порыв Екатерины сменился равнодушием. Это, к несчастью, типичное для всех времен и народов отношение к эмиграции как к лишней и весьма обременительной проблеме. После провала проекта герцог уехал командовать полком — в Волынскую губернию. «Медвежьи углы», пугавшие многих, для него были тем, что надо, существенно расширяя поле для деятельности. Начальство заметило его рвение и исполнительность, и, будучи в чине генерал-майора, Ришелье был назначен командиром Кирасирского полка Его Величества Павла I, ставшего самодержцем после смерти матушки Екатерины в 1796 году. Полк Ришелье, расквартированный в Гатчине, постоянно маршировал на плацу, ввергая Павла в ярость из-за малейшей промашки. В глазах царя этот француз уже за то был достоин головомоек, что отбывшая в небытие ненавистная матушка оказывала ему всяческие любезности. И тут сомнительным, но все же утешением было для герцога то, что от вспыльчивости отца-монарха страдали все без исключения, в том числе и великий князь Александр. «Передать: дурак, скотина!» — кричал Павел адъютантам, и те, пряча глаза, отправлялись к наследнику престола с подобным донесением. Александр, познакомившись с Ришелье еще на эрмитажных собраниях Екатерины, именно в эту пору сблизился с ним. Великий князь видел в знатном французе редкую для двора натуру, живущую высшими помыслами, чуждую лести, тщеславия и интриганства. В скором будущем этот факт сыграл в судьбе Ришелье решающую роль...
Гатчинская служба герцога, как и следовало ожидать, закончилась скоро. Ришелье терпеть не мог оскорблений, а Павел I — его. Итог — отставка.
В 37 лет, когда другие пожинают плоды достигнутого, находясь в самом расцвете карьеры, герцог не мог блеснуть никакими достижениями. Революция отобрала у него родных и друзей (некоторое время в тюрьме провела и Розалия де Ришелье, но чудом спаслась), в России его карьера тоже рухнула и, похоже, безвозвратно, приходилось задуматься о куске хлеба в буквальном смысле. Он пытался служить, но бесполезно. Наконец, добрался до Вены, где отставной генерал русской армии и первый камергер короля Франции (пусть и обезглавленного) питался на полтора франка в день, не позволяя себе навещать знакомых во время обеда.
Однажды, узнав, что на российский престол взошел его давний знакомый, Александр Павлович, герцог, следуя всем правилам вежливости, на свои жалкие крохи отправил ему поздравления. Ответ пришел незамедлительно:

«Мой дорогой герцог!
Пользуюсь свободною минутою, чтобы отвечать Вам и выразить, мой дорогой герцог, насколько я был тронут всем сказанным Вами в Вашем письме. Вам известны мои чувства и мое к Вам уважение, и Вы можете судить по ним о том, как я буду доволен увидеть Вас в Петербурге и знать, что Вы служите России, которой можете принести столько пользы. Примите уверения в искренней моей к Вам привязанности.
Александр».

Это письмо вернуло герцога в Россию. Осенью 1802 года он уже был в Петербурге, откуда с восторгом писал в Париж тем, кто еще мог получить письмо, что русский император ссудил его приличными деньгами и подарил имение в Курляндии. Но главный подарок Александра, как оказалось, был впереди.
Император предложил ему выбор: либо службу в Петербурге в гвардии, либо градоначальство в Одессе.
«Одесса? Что это и где?» — мог бы спросить герцог... 10 с небольшим лет назад адмирал де Рибас занял в Крыму маленькую турецкую крепость Хаджи-бей, а в 1794-м Екатерина высочайше повелела основать там город, который и решили назвать Одессой.
Назначенный «главным по городу Одесса», де Рибас, человек несомненных деловых качеств, но никогда не забывающий о собственном кармане, в 1800 году был смещен с должности за злоупотребления. Публика в городе обосновывалась непростая. Помимо старожилов этих мест: татар, греков, албанцев, евреев, сюда, где не было ни суда, ни права, наплыло столько всякого жулья, что Одесса, еще не выбравшись из «нежного возраста», получила малопочтенное звание «помойная яма Европы».
«Какой ужасный это был город», — восклицает журнал «Русская старина», цитируя автора книги «Одесса в первую эпоху ее существования», утверждающего, что новорожденный русский порт весьма смахивает на пиратскую колонию. Трехлетнее же безначалие окончательно доконало будущую жемчужину.
...Ришелье выбрал Одессу. Так начался его звездный час. Впрочем, наступал и звездный час Одессы. Города, как и люди, имеют свою судьбу. И порой она дело слепого случая. Почему именно Ришелье? Мог ли тогда кто-нибудь думать, что с этой поры Одесса станет не просто географической точкой, а символом некой мифической, особо привлекательной жизни, которой нет больше ни в одном городе на земле.
Итак, в марте 1803 года генерал-майор русской службы Эммануил Осипович Ришелье прибыл к месту назначения. Его никто не ждал. С большим трудом герцог нашел одноэтажный, в пять тесных комнат, дом.
Ему оставалось только упасть на стул и схватиться за голову. Но, как писал Марк Алданов в блистательном очерке о Ришелье: «Градоначальник был. Города не было». То есть даже сесть было не на что. Во всем городе не нашлось ни одного заведения, торгующего мебелью. Бывший обитатель Версаля, на первых порах довольствуясь обычными лавками, выписал из Марселя дюжину стульев. Пожалуй, ни один градоначальник не вступал в должность таким образом...
Ну а Ришелье начал... с городской казны. А там давненько не только ничего не звенело, но даже не шуршало. Сей порт был гол и нищ, как церковная крыса. Его обирала местная мафия. Его душило налогами министерство финансов.
Ришелье не на жизнь, а на смерть сцепился с двумя этими противниками. Портовые сборы были отменены: все равно деньги оседали в карманах таможенников. Открылось ссудное отделение банка, контора морского страхования товаров, был учрежден коммерческий суд для разбора конфликтных сделок. И в Одессу буквально хлынули купцы.
При поддержке императора в 1804 году герцог добился снятия с Одессы налогового бремени хотя бы на время. Он сумел доказать целесообразность свободного транзита для всех товаров, привозимых морем в Одессу и даже направляемых в Европу. А еще почти что с неба свалившийся француз-начальник вызвал к себе оборотистых одесских «братков», усадил на свои лавки и с убийственной вежливостью попросил срочно передать в казну все незаконно захваченные городские земли. Герцог говорил с некоторым акцентом, но поняли его хорошо. И ведь не отравили, не застрелили, не зарезали. Нравы, что ли, были мягче?
Шло время. Город менялся, и менялся неузнаваемо. Стоит сказать, что та Одесса, которую мы знаем сегодня: с прямыми, широкими, четко спроектированными улицами — дело рук Ришелье. Но для того, чтобы разномастные, кое-как слепленные жилища вкупе с проплешинами огромных пустырей, по которым ветер гонял пыль и колючки, сменились на европейски элегантные постройки, нужны были деньги. Конечно, благодаря льготам, которых добился герцог, казна больше не пустовала. Но ведь и инвестиции из Петербурга были весьма незначительными.
Не случайно многие, писавшие о Ришелье, подчеркивали, что город был выстроен «буквально на гроши». Надо учитывать и то, что у герцога не было той силы, которая давала в России рост дворцам и городам, — крепостных. Одесса не знала рабского труда, а за каждый кирпич, положенный вольнонаемным человеком, приходилось платить. Ну и, разумеется, самый большой кусок доставался вовсе не тем, кто его честно заработал. Как справлялся герцог с традиционно недобросовестной массой подрядчиков, поставщиков, маленьких и больших управляющих стройками, которыми буквально вздыбилась Одесса, — уму непостижимо. Но факт остается фактом — ничего не осталось недостроенным, брошенным, во всем была поставлена необходимая точка.
«Перечисляю, — писал М.Алданов, — только главное из того, что было сделано при нем (Ришелье. — Прим. авт.) в Одессе: проложено множество улиц, в 50 футов шириной каждая, разбиты сады, выстроены собор, старообрядческая часовня, католическая церковь, синагога, две больницы, театр, казармы, рынок, водоем, благородный воспитательный институт (впоследствии Ришельевский лицей), коммерческая гимназия, шесть низших учебных заведений, «редут с кофейным заведением» и «променная контора». Прибавим к этому красавицу набережную, гостиницы, систему уличного освещения».
Список достоин внимательного прочтения. Это не только свидетельство давно отгрохотавшего строительного бума, который дал России и миру великолепный город-порт. В сухом перечне «объектов» с абсолютной и неоспоримой точностью отразилась сама человеческая сущность Ришелье.
Заметьте: он строил культовые здания для всех конфессий без исключения, утверждая тем самым равенство граждан Одессы, независимо от количества тех, кто верил в Магомета, и тех, кто исповедовал старообрядчество.
Весьма интересен и «редут с кофейным заведением». Это большой танцевальный зал под открытым небом с гостиницей и рестораном. По тому, что такая потребность вообще возникла, видно, как менялась атмосфера в городе. Есть же какая-то нематериальная, но совершенно ощутимая связь между количеством обывателей, выходящих на вечерние улицы повеселиться, и криминогенной обстановкой. «Временная стоянка всевозможного сброда», Одесса теперь освобождалась от скверны, становилась неопасным городом. Это обстоятельство для Ришелье имело очень важное значение, причем не только в моральном, но и в экономическом отношении. Он хотел, чтобы европейская торговая элита пустила здесь корни, отстраивая для себя особняки и открывая отделения своих фирм. А еще он делал все, чтобы просвещенное российское дворянство не брезговало городом-новостройкой, устраиваясь здесь всерьез и надолго, ощутив все прелести цивилизации.
Мало кто знает, но любое напоминание о «цветущих акациях» Одессы по справедливости должно возвращать нас опять же к фигуре Ришелье.
У него было совершенно особое отношение к природе. Он тонко чувствовал прелесть сурового пейзажа: застывшая каменистая степь и живущее своей вечно неспокойной жизнью море. Не подлежало сомнению одно — Одессе не хватает растительности. Перед герцогом стояла задача гораздо более трудная, чем сооружение зданий из бесчувственного кирпича. Каменистая почва, ни капли дождя месяцами, редкие источники пресной воды — вот при таких исходных данных герцог задался целью сделать из Одессы цветущий оазис.
Ученые-садоводы предупреждали его о тщетности подобных попыток, разводя в бессилии руками. Герцог взялся за дело сам. Он изучил почвенные условия Одессы и ее окрестностей, выписал несколько видов растений и занялся их акклиматизацией. Его опыты показали, что саженцы белой акации, привезенные из Италии, дают надежду. Хорошо чувствовали себя в опытном питомнике герцога тополь, ясень, бузина, сирень; из плодовых: абрикос и вишня.
И вот по распоряжению и при непосредственном участии Ришелье вдоль одесских улиц двойными рядами стали высаживать тоненькие побеги акации. Хозяевам домов, перед которыми оказывались саженцы, вменялось в обязанность выхаживать их буквально как младенцев во что бы то ни стало.
Каждый день, объезжая город и замечая где-то привядшие листочки, герцог останавливался, заходил в дом и грустно сообщал хозяевам, что теперь из-за их нерадения придется самому поливать «их акацию». Как правило, таких случаев дважды не повторялось.



Одесса, как и вся Новороссия, обожала Ришелье. Это была абсолютная, неслыханная, никем, пожалуй, не превзойденная популярность, обильно пропитавшая все слои разномастного одесского общества сверху донизу. В их градоначальнике материализовывалось все то, во что они и верили. Оказывается, человек, облеченный властью, может быть честен, бескорыстен, справедлив, милосерден.
Герцог Ришелье был близорук. Проезжая по улицам Одессы, он просил кого-нибудь из сопровождающих дать ему знать, если на ближайших балконах появятся дамы. В таких случаях герцог снимал шляпу и галантно раскланивался. А иногда, будучи в одиночестве и не желая обидеть прекрасный пол, он на всякий случай приветствовал абсолютно пустые балконы. Жители замечали это, посмеивались и ...еще больше любили «своего Эммануила Осиповича».
А в памятном 1812 году этот редкостный человек за более чем непростые годы служения чужой стране и чужому народу, не растеряв ничего из своей природной утонченности, показал себя настоящим стоиком.
Невозможно представить, что перед Ришелье, с его обостренным чувством чести и совестливости, весть о вступлении Франции в войну с Россией не поставила трудных вопросов... Нет, Ришелье не отказался от своей родины. Он предпочел остаться французом, преданным России. Хотя если герцог вообще был способен кого-то ненавидеть, то таким человеком был Наполеон. Для Ришелье он всегда был наглым самозванцем, а теперь, ввиду перехода русской границы, стал демоном, ввергшим Францию в пропасть. «Эммануил Осипович» уже хорошо знал Россию и ее граждан, чтобы не понимать, чем закончится этот поход для французов. Он «определился» в своей позиции быстро и совершенно четко.
Манифест о начале военных действий был получен в городе 22 июля, и через несколько дней Ришелье в Собрании представителей всех сословий Одессы обратился с призывом «явить себя истинными россиянами» и жертвовать на борьбу с Наполеоном. Сам Ришелье отдал все, что у него было, — 40 000 рублей.
Император Александр отказался удовлетворить его просьбу об участии в боевых действиях. И на то была серьезная причина: в Одессе вспыхнула эпидемия чумы. В августе рокового 12-го в городе внезапно умерло около тридцати человек. Одесса, которую и раньше навещала зловещая гостья, не знала о тех мерах, которые на сей раз предпринял градоначальник. Чтобы чума не попала в глубь страны, по Днестру и Бугу были выставлены кордоны. Весь город был поделен на сектора, за каждым из них закреплялось официальное лицо. Все крупные здания были превращены в больницы. А так как эпидемия все же не утихала, в ноябре был установлен общий карантин: никто не смел покидать свое жилище без специального разрешения. Еду разносили по квартирам строго два раза в день. По прилегающим холмам строили времянки, переводя туда жителей из зараженных жилищ.

Даже сейчас от описаний Одессы той поры веет жутью — мертвая тишина на улицах, горящие костры, телеги, увозившие горы мертвых тел. И в этом безлюдье — высокая, сухопарая фигура герцога была как вызов смерти. Каждое утро в 9 часов его видели на площади у собора, где был организован «командный пункт спасения» и откуда он вместе с помощниками начинал свой рейд по измученному городу.
«Он с опасностью для собственной жизни являлся там, где болезнь особенно свирепствовала, утешал страждущих и лично подавал им помощь, от умиравших матерей принимал на руки оставшихся младенцев», — писали современники о героическом поведении градоначальника.
Однажды Ришелье оказался свидетелем того, как насмерть перепуганные жители не хотели хоронить умерших соседей. Герцог сам явился туда, взял лопату и стал рыть могилу. Это устыдило людей. «Строгий к самому себе, неутомимый, самоотверженный, он подавал пример всем окружающим. В его присутствии, на его глазах немыслимо было сидеть сложа руки и относиться ко всему кое-как». Да, герцог стоически выдерживал огромную физическую и психологическую нагрузку, однако по его письмам видно, что мор в Одессе он переживал как личную трагедию. В письме к императору от февраля 1813 года Ришелье называл чумную Одессу настоящим адом.
Но как только удалось страшную гостью выгнать из города, Ришелье с новой силой взялся за свое: писал предложения по дальнейшему благоустройству Новороссийского края, рассуждал о пошлинах, словом, всячески радел о будущем любезной его сердцу Одессы.
Стоит вникнуть в собранные в 54-м томе «Сборника Императорского Русского Исторического общества» письма Ришелье во Францию, чтобы понять, до какой степени этот человек не мыслил себя без Одессы. И долго еще отголоски рассказов о его проводах, запечатленные на пожелтевших газетных страницах, говорили о том, каким для нее, Одессы, эти проводы стали горем.
26 сентября 1814 года. Одесса. Дадим слово очевидцам:
«День отъезда герцога был днем траура для Одессы; большая часть населения провожала его за город, посылая ему благословения, и более 2000 человек следовало за ним до первой почтовой станции, где приготовлен был прощальный обед. Герцог был рассеян и печален, как и все провожавшие его. Каждый старался сдерживать себя, чтобы не слишком огорчать герцога; но выражение печали обнаруживалось против воли: предчувствие, что герцог более не возвратится, было написано на всех лицах. Пошли взаимные сердечные излияния; герцог просил, чтобы ему дали уехать; подняли бокал за благополучное путешествие и возвращение. Крики «ура» огласили степи; но скоро они были заглушены рыданиями: чувство печали взяло верх, и все кинулись, так сказать, на герцога, собиравшегося сесть в экипаж; его стали обнимать, целовать ему руки, край его одежды; он был окружен, стеснен толпою и сам залился слезами. «Друзья мои, пощадите меня...», и несколько лиц понесли его к экипажу...»
Почему Ришелье уехал? Поражение в войне возвело, наконец, на трон очередного Бурбона — Людовика XVIII. Призыв короля помочь отечеству в тяжелую послевоенную пору не мог оставить герцога безучастным. Едва ли ему хотелось покидать Одессу, свое дорогое дитя, вырванное из равнодушных, хищнических рук. Но этот Ришелье был человеком долга и, как его называли, «рыцарем монархизма».
Он уезжал все из того же, теперь уже, пожалуй, самого маленького, в Одессе дома, который дал ему кров почти 12 лет назад, одетый все в ту же неизменную шинель, которую знал весь город. Он ничего не нажил за годы труда непосильного и вдохновенного одновременно. Даже дачу, устроенную в Гурзуфе, ему пришлось продать «за недостатком средств».
В целом карьера политического деятеля во Франции Ришелье не удалась. Он был слишком честен и благороден для этого ремесла. Ему не нравился и общий настрой общества: ненависть, злоба, нетерпимость. Уход в отставку означал для него нищету, но Ришелье это не остановило. Хотя о степени его бедности свидетельствует тот факт, что ему пришлось продать свои русские ордена, украшенные алмазами. Он вел обширную переписку с одесситами, всем интересовался, посылал семена и саженцы. Воистину «где сердце наше, там и место наше».
Его парижское окружение меж собой считало герцога «человеком России», не очень доверяло ему, иронизируя, что нет такого француза, который бы лучше знал очертания крымских берегов, чем герцог Ришелье. Что ж, уж последнее-то точно было правдой!
Остались свидетельства того, что герцог все-таки собирался вернуться в Одессу. В январе 1822 года он писал старому другу, одесскому негоцианту Сикарду:
«Я намерен посетить вас будущим летом. Я не могу сделать этого ранее, потому что не преминут сказать, что я еду продавать России тайны Франции».
До того лета Ришелье не дожил. Он, человек спартанской закалки, никогда не болевший, пройдя невредимым через турецкие пули и чуму, умер мгновенно, в 55 лет, как писали — «от нервного удара». Одесский градоначальник был последним из рода Ришелье...



Надпись на латунной табличке памятника «Дюку» на Приморском бульваре в Одессе:
«Герцогу Еммануилу де Ришелье,
управлявшему с 1803 по 1814 год
Новороссийским краем и положившему основание
благосостояния Одессы, благодарные
к незабвенным его трудам жители всех сословий».


Людмила Третьякова


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Четверг, 05.04.2012, 20:34 | Сообщение # 3
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
Diadema, Света, большое спасибо!
Очень интересно было узнать ближе знаменитого Дюка. До сих пор он у меня ассоциировался только с одесскими песнями, в которых он упоминается, если не в каждой, то уж через одну - точно! И в каждой песне, где хоть строчкой упоминается "милый Дюк", чувствуется любовь и уважение горожан. Даже по прошествии довольно длительного времени. Это действительно может заслужить только незаурядная личность.

Добавлено (05.04.2012, 20:34)
---------------------------------------------
Следующей героиней нашей темы будет молодая женщина. Она умерла в возрасте 26 лет. Но покуролесить успела досыта. Вся ее сознательная жизнь была полна амбиций и являлась чередой обманов и лжесвидетельств. Причина? Как всегда банальна. Очень хотелось власти и славы...

Мнишек Марина
5 сентября 1588 года - 1614 год





Авантюрную свою натуру она унаследовала от отца, графа Мнишека. Род их происходил из Богемии. Львовский староста, управляющий королевской экономией в Самборе, Ежи Мнишек, казалось, вот-вот рухнет в глубочайшую пропасть безденежья. Брак его дочери Марины с Дмитрием Московским мог принести ему и славу, и кредиты, и звонкую монету.
Года за три до описанных событий Москву взбудоражили слухи о царевиче Дмитрии: мол, не погиб он в мае 1591 года в Угличе, а остался жив, перебрался за рубеж. Вскоре якобы он появился в Речи Посполитой. Называл себя сыном Ивана Грозного, чудесно спасшимся, и претендовал на трон «прародителей своих». Его поддержала часть магнатов и шляхты, а также сам король Сигизмунд. Лжедмитрий, как прозвали его на Руси, раздавал обещания налево и направо: королю – целые области, Мнишеку и другим – города и уезды, деньги и драгоценности…
Вряд ли жених так уж сильно понравился панне Марине. С виду он был весьма неказист: малорослый, приземистый, непропорционально широкий в плечах; хоть и сильные руки, но разной длины. Светлые рыжеватые волосы, нос «башмаком», бородавки... За всю долгую разлуку с суженым Марина не отправила ему ни единой строчки.
Многие польские магнаты, торопившие самозванца с походом, вовсе не желали, чтобы он в столь ответственный момент связывал себя с женщиной. Но в мае 1604 года помолвка авантюриста с Мариной все же состоялась. Счастливый избранник подписал брачный контракт, по которому в знак благодарности дарил отцу Марины один миллион злотых да Смоленское и Новгород-Северское княжества. Невесте же – города Новгород и Псков вместе с думными людьми, дворянами, духовенством, с пригородами и селами. Самозванец торжественно пообещал, что Новгород и Псков будут навсегда избавлены от опеки Москвы. Удел закреплялся за Мариной «в веки».
Но и это еще не все. За год Лжедмитрий должен был перевести все православное царство Московское в католическую веру. Если же обещание он свое нарушит, Марина вправе развестись с ним и вновь выйти замуж. Пожалованные земли и доходы с них при этом за ней сохранятся...
О чем думал Лжедмитрий, посылая в Краков своего порученца, дабы тот от имени государя московского обручился с чужеземкой? Что двигало им в тот момент – любовная горячка или неистребимая страсть к авантюрным приключениям? Наверное, в равной мере и то, и другое. Женолюбив был расстрига настолько, что почти перед самой свадьбой сошелся с дочерью Бориса Годунова – Ксенией. Об этом попенял ему в письме будущий тесть. Ксению срочно постригли и отправили от греха подальше в монастырь на Белоозеро.
Только после этого 12 ноября 1605 года состоялось заочное обручение нового русского царя и дочери польского воеводы. Марина блистала: пышное белое платье, корона в бриллиантах и самоцветах... Пишут, что, оставляя навеки отечество, она неутешно плакала – возможно, от горестных предчувствий…
Торжественно въезжала Марина в государство Московское. Везли ее на двенадцати белых конях, в санях, украшенных серебряным орлом. В каждом селении «цареву невесту» встречали хлебом-солью; жители Дорогобужа, Вязьмы, Смоленска подносили ей многоценные дары...
В Москву Марина въехала в роскошной колеснице, запряженной десятью пегими лошадьми, впереди шли триста гайдуков... Колесница остановилась в Кремле, у Девичьего монастыря. Невесту приняла инокиня-царица – мать царевича Дмитрия, якобы признавшая в Лжедмитрии своего сына (перед убийством самозванца царица Марфа с такой же легкостью отреклась от него). Свадьба состоялась под пятницу, чего по православным законам делать было нельзя… Марина появилась в русском красном бархатном платье с широкими рукавами и в сафьяновых сапогах, на голове ее сиял драгоценный венец. Сразу после венчания она сбросила непривычное русское платье, надела польское.
«8 мая состоялось бракосочетание царя Димитрия и польской панны Марины Юрьевны, и сразу после этого на нее был возложен венец царицы всея Руси, – рассказывал очевидец тех событий, германский наемник Конрад Буссов. – На этой свадьбе и коронации произошел немалый спор между царем и московитскими вельможами из-за одежды. Царь и польские вельможи хотели, чтобы невеста, когда ее поведут в церковь, была в польской одежде, к которой она привыкла с юности, тогда как в чужой она не умела держаться. Московиты требовали, чтобы при венчании она была, согласно обычаям страны, одета, так же как и царь, по-русски. После долгого спора царь сказал: «Хорошо, я не стану отменять обычай моей страны, уступлю моим боярам… Дело идет об одном дне», – и попросил свою невесту, чтобы она надела русскую одежду, на что та, в конце концов, и согласилась. Тогда на невесту надели очень дорогие царские одежды, в которых ее отвели в церковь Св. Марии и обвенчали с Димитрием. На следующий день, 9 мая, Димитрий приказал принести своей царице новые польские платья с просьбой, чтобы она надела и носила их из уважения к нему, поскольку вчера был день русских вельмож и он хотел угодить всей стране, а сегодняшний и последующие дни теперь будут принадлежать ему. Он будет царствовать и поступать, как ему будет угодно, а не так, как хотят его московиты. С того дня царица одевалась по-польски…»
Первой дамой Московского государства Марина побыла ровно десять дней. Еще голова ее кружилась от шумных и пышных праздников, когда началось восстание. Причин для него было несколько. Не последняя среди них та, что Марина потребовала и собственной коронации.
Утром 17 мая ударил набат. Изумленная полуодетая Марина услышала о смерти мужа и в беспамятстве выбежала в сени. Не без риска для себя пробралась в покои, где находилась ее польская гофмейстерина – толпа столкнула новоявленную царицу с лестницы. Худенькая и хрупкая, она спряталась у гофмейстерины под юбками. Верный слуга Марины встретил заговорщиков со шпагой в руке и долго сдерживал натиск толпы, но пал под ударами. Бояре прибыли вовремя: они выгнали толпу и приставили стражу, чтоб никто не мог ворваться к женщинам.

Марине повезло: она так и не увидела тело растерзанного супруга. Кем он был на самом деле, так и осталось навеки тайной. Может, действительно являлся незаконным сыном покойного польского короля Стефана Батория, как сообщали многие знатные поляки? Если принять во внимание образованность Дмитрия и некую величавость, присущую ему, как и большинству представителей королевских фамилий, в это можно и поверить. Самая расхожая версия о сбежавшем монахе-расстриге Гришке Отрепьеве, назвавшемся именем царевича, все-таки не выдерживает критики: и в Польше, и в России оказалось достаточно свидетелей, видевших рядом и Лжедмитрия, и Гришку…
«Кроме того, – писал Ж. Маржерет, – совершенно бесспорно и достоверно то, что Расстриге было от тридцати пяти до тридцати восьми лет, в то время как Дмитрию, когда он вернулся в Россию, могло быть только от двадцати трех до двадцати четырех лет». Кстати, этот французский офицер верил, что так называемый Самозванец и на самом деле являлся настоящим сыном Ивана Грозного; об этом клялся его знакомым и Григорий Отрепьев, в свое время якобы выведший спасенного и подмененного в детстве царевича из России.
Новый царь, Василий Шуйский, сослал Марину с отцом и частью их свиты в Ярославль и два года держал там заложниками, ведя с Польшей бесконечные переговоры о возможной выдаче пленников. А тут пошли новые слухи: царь Дмитрий чудом спасся и движется на Москву.
Марину вместе с отцом под конвоем отправили было в Литву. Но по дороге отряд Тушинского вора (Лжедмитрия II) отбил их. Рассказывали, что, подъезжая к Тушину, Марина смеялась и пела. Когда до лагеря оставалось всего восемнадцать верст, к ее карете подъехал молодой шляхтич.
«Марина Юрьевна, милостивейшая госпожа, – сказал он, – вы очень веселы и поете, и стоило бы радоваться и петь, если бы вам предстояло встретить вашего законного государя, но это не тот Димитрий, который был вашим мужем, а другой».
«Марина решительно отказалась ехать к неизвестному мужчине и признавать в нем мужа, – рассказывает Лариса Васильева. – Пять дней уговаривали – не поддавалась. Отца не слушала. Насильно везти не было смысла – спектакль радостной встречи разлученных супругов мог сорваться.
Мнишек один съездил к новому Лжедмитрию… На другой день Лжедмитрий II сам явился к Марине. Она не захотела его видеть. Отец настаивал – не помогало. Однако возле Марины оказался иезуитский священник, уверивший ее, что признание незнакомого мужчины своим мужем и русским царем будет ее великим подвигом в пользу католической церкви…»
По свидетельству иезуитов, Лжедмитрий II был крещеным евреем, долго жил в Белоруссии, учительствовал в Шклове, а затем служил писцом при Лжедмитрии I.
Положение Марины при новом самозванце было почти позорным. Ежи Мнишек смиренно целовал ему руку в надежде получить грамоту на еще не завоеванное княжество Смоленское. Сохранилась переписка Марины с отцом (старый Мнишек уехал из тушинского лагеря рассерженным на дочь и не дал ей благословения). В одном из писем Марина просила отца напомнить Лжедмитрию, что тот обязан оказывать ей уважение хотя бы наружно. Дядя Марины склонял ее к возвращению в Польшу – Марина надменно отвечала в письме:
«Благодарю за добрые пожелания и советы, но правосудие Всевышнего не даст врагу моему, Шуйскому, насладиться плодом вероломства. Кому Бог единожды дает величие, тот уже никогда не лишается своего блеска, подобно солнцу, всегда лучезарному, хотя и затмеваемому на час облаками».
Известно, что Марина беседовала с русскими послами и принимала иноземных вместо «Тушинского царя», не отличавшегося ни умом, ни образованием. Когда польский король Сигизмунд, ее бывший государь, предложил «из милости» этой чете Саноцкую землю и доходы с Самборской экономии за отказ от русского престола, она попросила у него Краков, обещая за это «из милости уступить королю Варшаву». Письма свои она подписывала не иначе как «императрица Марина».
Но и очередному самозванцу не довелось царствовать на Руси. Марина, которая должна была вот-вот родить, с боярами отправилась в санях за обезглавленным телом мужа и привезла его в город. Ночью, схватив факел, Марина бегала с обнаженной грудью посреди толпы, вопила, рвала на себе одежду, волосы… Заметив, что калужане остаются равнодушными к ее горю, обратилась к донским казакам, умоляя их о мщении. Командовал ими некто Иван Заруцкий…
Казачий атаман Иван Заруцкий неотступно следовал за обоими самозванцами и Мариной. Он не только брал целые города и волости себе в добычу – он возмечтал о престоле всея Руси. А для этого прежде всего нужно стать мужем «законной царицы». Марина была в его руках – она кинулась в объятия Заруцкого, снова надеясь стать всевластной московской государыней. Известно и другое: молодая женщина, как уверяют очевидцы, и в самом деле потянулась душой к этому храброму человеку, имея уже двоих детей – мальчиков (второго она родила, когда Лжедмитрий был убит).
Некоторые историки считают: Марина Мнишек хотела посадить на русский престол сына, «царевича Ивана», для чего и обвенчалась с казацким атаманом, тушинским боярином Иваном Заруцким. В народе малолетнего сына Марины называли Воренком…
После изгнания поляков из Москвы и избрания на престол в феврале 1613 года Михаила Романова власти преследовали бежавших в Астрахань Заруцкого и Марину. В конце концов их схватили и привезли в столицу. У Марины обманом отобрали сына, уверив, что царь не будет мстить ребенку. Ивашку повесили на Лобном месте, а Заруцкий принял страшную смерть на колу.
Есть пугающая закономерность в том, рассуждают исследователи, что восхождение на престол династии Романовых сопровождалось чередой кровавых преступлений. Говорят, что Марина Мнишек (в народе ее называли колдуньей), потеряв сына, прокляла весь род Романовых, предсказав, что ни один из них не умрет своей смертью…
Сама она окончила свои дни в коломенской темнице. Почему именно в коломенской? В пути Марина занемогла, с каждым днем чувствуя себя все хуже и хуже. И ее оставили в Коломне, заточив в восьмиярусную башню Кремля под особо строгим приглядом. Охрану предупредили: нельзя смотреть красавице в лицо и заговаривать с ней, а не то влюбишься и пропадешь.
По народным преданиям, из заточения Марина все же выходила, когда вздумается, обернувшись птицей. Выследив однажды момент, когда душа Марины вышла из тела, стрельцы-охранники окропили его святой водой. Вернулась Марина в башню, почуяв неладное, да воронья ее душа в тело уже войти не смогла…
До сих пор смотрители коломенского Кремля уверены, что дух Марины не покинул эти стены. Ощущение того, что кто-то пристально смотрит тебе в затылок и сопровождает в прогулке по башням, здесь испытывает на себе почти каждый. Впрочем, сотрудники музея привыкли к этому. Многие туристы, бывающие здесь, верят, что дух Марины помогает в несчастной любви, стоит только тихо попросить о помощи, прикоснувшись рукой к стене ее башни…
 
DiademaДата: Суббота, 07.04.2012, 21:50 | Сообщение # 4
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline
Solitary-Star, какая страшная и в то же время яркая судьба! Ослепительный миг, как у падающей звезды. И удивительной красоты легенда...

Добавлено (07.04.2012, 21:38)
---------------------------------------------
Сведения о жизни этого персонажа настолько противоречивы, что трудно понять, где реальные факты, заимствованные знаменитыми писателями в известных всему миру романах, а где - легенды, фантазии и домыслы.
Я уже хотела разместить материал об этом человеке на этой ветке, когда нашла вторую версию его жизни, которая во многом опровергала первую. И это в общем-то очень соответствует характеру моего героя. И тогда я решила представить вам оба повествования о жизни этого человека - решайте сами, где правда, а где вымысел.


Мало кто знает, что гениальные Ильф и Петров списали своего героя с вполне реального одессита Остапа Шора — инспектора уголовного розыска и авантюриста, чья история жизни могла бы послужить основой дюжине романов.
Валентину Катаеву не давала покоя мысль о том, что он мог бы стать советским Дюма-отцом. Кто-то рассказал ему сплетню, что Дюма писал свои романы не сам, а нанимал начинающих писателей, давал им сюжет, они писали, а он редактировал. Валентин Петрович рассказал репортерам «Гудка» и. Ильфу и Е. Петрову свой сюжет. История заключалась в том, что некий уездный предводитель дворянства Воробьянинов охотится за драгоценностями, зашитыми в один из двенадцати стульев. Ильфу и Петрову сюжет понравился. Авторитет Катаева гарантировал публикацию и, следовательно, гонорар. Без долгих размышлений новоявленные литературные негры в тот же день приступили к работе.В качестве литературных героев решили максимально использовать всех своих знакомых. Литературные шаржи были сделаны на всех приятелей и друзей. Практически у каждого героя был свой прототип. Одного общего знакомого, некоего инспектора одесского уголовного розыска, они решили ввести в роман как эпизодическое лицо. Ему оставили его реальное имя. Остап. Что касается фамилии... Ильф дал ему фамилию своего соседа, владельца мясной лавки Бендера. Ильфу нравилось ее звучание.
Однако по ходу работы этот самый Остап внезапно стал всюду вылезать, «расталкивая локтями остальных героев», и буквально через несколько глав превратился в главное действующее лицо. В результате, когда Ильф и Петров принесли рукопись Катаеву для правки, в ней оказался совсем другой замысел. Катаев понял, что за короткий срок литературные негры превратились в настоящих писателей. Ситуация была, прямо скажем, неловкая. Валентин Петрович как человек чести отказался от редактирования чужой работы и учтиво снял свою фамилию с будущей обложки книги. Катаев вынужден был признать, что роман удался. Но за использование своей идеи он выдвинул два условия. Первое - где и когда бы ни издавался этот роман, на первой странице книги должно быть посвящение ему, Валентину Катаеву. Второе — как только роман будет издан, автор идеи получает от писателей золотой портсигар.
Позже авторы действительно подарили Катаеву портсигар. Но чтобы слишком уж не тратиться, они купили ему самый маленький, издевательски крохотный такой, дамский портсигарчик. Однако факт есть факт: формально портсигарчик полностью отвечал условиям договора — он был золотой и он был портсигар. Ценивший юмор и шутку Катаев принял подарок с улыбкой.
Так родился роман, а в нем незаконнорожденный герой по имени Остап Бендер.
Естественно, когда в мире появляется великий человек, каждая нация спешит доказать, что он является именно ее сыном.
А был ли вообще у великого комбинатора прототип? Конец XX века дал, наконец, долгожданную разгадку. Прототипом Остапа Бендера был Осип Вениаминович Шор. Для друзей и близких — Остап. Литературоведы и журналисты смогли найти не только человека, который послужил прототипом Бендера, но и проследить его судьбу, которая оказалась не менее удивительной, чем у его литературного собрата. Все, кто знал Остапа, отзывались о нем как об умном, добром и решительным правдолюбце, обладавшем замечательным чувством юмора, немалым ростом (1 м. 90 см) и физической силой.

Oсип Вениаминович Шор родился 30 мая 1899 г. в г. Никополе (сейчас - Днепропетровская область) в семье владельца магазина колониальных товаров купца 2-ой гильдии Вениамина Шора и его жены - дочери крупного одесского банкира Екатерины (Куни) Бергер. Вырос в Одессе, куда Шоры переехали, когда Осе был год, т.е. в 1900 г.

В Одессе семья Шоров жила в доме N78 на улице Полтавской победы (ныне Канатной). Осип или Остап, как называли его домашние и друзья, был вторым ребенком в семье дочери крупного городского банкира Екатерины Бергер и Вениамина Шора — хозяина магазина колониальных товаров (старший брат Остапа — Натан прославился как талантливый поэт, писавший под псевдонимом «Анатолий Фиолетов»)... В 1901 году их отец умер от сердечного приступа. Через несколько лет Екатерина Бергер вторично вышла замуж за удачливого петербургского купца Давида Раппопорта. От этого брака родилась девочка Эльза, ставшая впоследствии известной художницей.

В 1906 году Остап Шор поступил в частную мужскую гимназию "Илиади". Через много лет Ильф и Петров "определили сюда" Остапа Бендера, который, как утверждают авторы "Золотого теленка", на всю жизнь запомнил "латинские исключения", зазубренные в третьем классе частной гимназии Илиади. Судя по оценкам, к точным наукам он был склонен больше, чем к гуманитарным (единственная тройка среди тринадцати дисциплин у него была по русскому языку и словесности, а вот по предмету, изучавшему "законы еврейской веры", Шор имел твёрдую четвёрку). Зато по законоведению, заметьте, пятерка! И тогда же Остап серьезно увлекся футболом, и так удачно, что легендарный летчик и спортсмен (чемпион Европы по велоспорту) Сергей Уточкин прочил ему славу футбольного чемпиона. Еще мальчишкой юный Шор познакомился на футбольном поле с будущим писателем Юрием Олешей, и их дружба длилась всю жизнь.
Вскоре Остап Шор стал своим в литературной Одессе и по другой причине. В 1914 г. у его брата Анатолия Фиолетова выходит книга стихов «Зеленые агаты», он печатается в журналах Москвы и Петербурга, становится одесской знаменитостью. И дом Шоров становится одним из центров литературной жизни Одессы: там часто бывают Эдуард Багрицкий, Валентин Катаев, Александр Биск, Яков Гольдберг, Семен Кессельман, Зинаида Шишова (строки которой так часто приписывают И. Северянину: «...Радикальное средство от скуки — ваш изящный мотор-лендоле. Я люблю ваши смуглые руки на эмалевом белом руле...»). Сам Остап не написал ни строчки, но прославился в кругу литераторов как мастер устного рассказа, чьи смешные истории особенно нравились Илье Ильфу и Юрию Олеше.
Став студентом физико-математического факультета знаменитого Новороссийского университета, уже на первом курсе он организовал беспроигрышную лотерею, благодаря которой без проигрыша остался только сам. Разгорелся скандал, из-за которого Осип вынужден был покинуть любимую Одессу. Не имея ни гроша в кармане, семнадцатилетний Осип-Остап в 1916 году отправился в Санкт-Петербург, чтобы собственноручно написать заявление о поступлении на механический факультет Технологического института имени императора Николая I. Но, как говорят в Одессе, недолго музыка играла: дело о принятии в число студентов Осипа Шора, начавшееся 13 ноября 1916 года, было закончено 13 сентября 1917- го. Он перебрался в Москву.

Шутки Остапа уже в ту пору носили характерные черты юмора Бендера.
В столице, на Ново-Иерусалимской улице, появилась контора, которая занималась поставкой высококачественных, но самых дешёвых в городе консервов. Заказчики могли попробовать продукцию прямо в конторе. Здесь же и оформлялись документы на поставку. Посетителей принимали двое: мужчина с большой окладистой бородой, чёрной повязкой на левом глазу и седой шевелюрой, а также молодой человек неприметной наружности.

Договоры заключались, деньги переводились на банковский счёт. Довольные выгодной сделкой, хозяева магазинов ждали поступления консервов. Но так и не дождались.

Первым обратился в полицию владелец лавки у Мясницких ворот. Затем посыпались и другие заявления. Полиция взломала дверь. Обнаружили несколько банок консервов, пишущую машинку, стол, четыре стула, пачку бумаги и корзину для бумаг, в которой нашли чёрную повязку, парик и искусственную бороду. Думаю, не стоит объяснять, что все эти атрибуты принадлежали Осипу Шору. Кто являлся вторым действующим лицом, до сих пор неизвестно.

Проверили счёт, на который переводились деньги. Оказалось, что совсем недавно его владелец забрал все свои средства. Счёт был открыт на некоего Фёдора Еримеева. Его нашли. Это оказался совершенно спившийся, давно уже уволенный из департамента чиновник. Некоторое время назад у него, оказывается, украли паспорт.

Но потрачены эти деньги Шором не были. Как именно они у Осипа были украдены, неизвестно. Но то, что он оказался совсем без средств, совершенно точно.

Проходя однажды по Пречистенке, Осип увидел вывеску любительского шахматного клуба. Каким образом Шору удалось закомпостировать мозги председателю общества, непонятно. Не умеющий играть в шахматы, но представившийся гроссмейстером, Осип убедил этого человека, что у клуба – блестящее будущее, которое может сделать его центром шахматной жизни сначала Москвы, а затем и всего мира. Для начала Шор обещал за очень умеренную плату обеспечить клуб новыми комплектами шахмат, а кроме того, сделать в помещении ремонт и обеспечить его новой мебелью. В качестве предоплаты председатель отдал Осипу все членские взносы. Более-менее знакомая история, не правда ли? Но хилых членских взносов не хватило даже на билет до Одессы.

Шор раздобыл деньги, увидев однажды, что привязавший лошадь с коляской кучер направился в пивную. Шор тут же нашёл не очень трезвого человека, которому он «втридёшева» продал и коляску, и лошадь. Осип предлагал «свой товар» столь убедительно, что прохожему и в голову не пришло, что его обманывают.
Остап знакомился с людьми, попадал в переделки, влюблялся, убегал от преследователей Многие эпизоды для своих романов Ильф и Петров почерпнули из историй, которые в последующие годы Остап Шор рассказывал своим друзьям. Особое впечатление на юного Ильфа произвели истории о пожарном инспекторе в доме для престарелых старушек и художнике-самозванце на пароходе — они вошли в роман целыми главами, с небольшими дополнениями. ... Кроме того, Осип женился на тучной женщине, послужившей прототипом мадам Грицацуевой. Причем, сделал он это исключительно из меркантильных соображений - времена были голодные, а она держала лавку. Так и пережил зиму.
Шёл 1916 год. На железных дорогах творилось нечто невообразимое. Вагонов и паровозов не хватало даже для воинских эшелонов. Пассажирские поезда ходили неаккуратно, редко и медленно. До Одессы, задыхаясь в переполненном вагоне от вони и духоты, добирался почти две недели. Поезд останавливался иногда в поле по совершенно неизвестной причине. Часами простаивал он и на остановках. Но вот, наконец, Осип снова в Одессе.

Здесь юный Шор придумал оригинальную форму заработка. Он посещал виднейших людей города и предлагал им различные способы обогащения или устранения конкурентов. Все его аферы отличались изяществом и остроумием, достигали цели и хорошо оплачивались.

Грянула революция. Одесса переходила из рук в руки. До сих пор даже бандитизм в городе был каким-то упорядоченным, а теперь начался полный беспредел.

Сам же Осип, будучи аферистом, не позволял себе ни грабежей, ни насилий, которые противоречили его ищущей натуре. А вот его ограбили дважды. Однажды бандиты взломали дверь квартиры и вынесли оттуда все ценности и «трудовые» накопления.

Непризнанный гений. У Шора было множество гениальных идей, но он мечтал найти курицу, которая будет нести ему золотые яйца. И он встретил эту курицу в буквальном смысле. Осип нашел ее на дороге, и что-то в ее внешнем виде было неприличное - она была без единого перышка. Впереди их ожидало прекрасное будущее на сельскохозяйственной выставке. Лысая курица стала знаменитостью. Одесские газеты разнесли весть об удивительном открытии отечественных селекционеров, мечте поваров и домохозяек - курице, которую не надо ощипывать! На это сообщение тут же отреагировала мясная промышленность. Крупнейшие мясозаводчики прислали в Одессу своих агентов, которые были приглашены в местное научное общество, где седовласый профессор прочел им длинную лекцию о революции в области птицеводства. В роли профессора выступил переодетый Шор. Фирма "Идеальная курица" заключила контракты с крупнейшими птицефабриками юга России. Однако в назначенный срок курицы заказчикам не поступили. Заводчики забили тревогу, но профессора и фирму найти не удалось. Нашли только курицу, у которой на шее болталась записка: "Мы, одесские селекционеры, вывели еще курицу без головы и костей".
А вот ещё несколько шуток.
30 мая 1918 года Осип Шор праздновал свое 19-тилетие. Поздравлять его пришли весьма уважаемые люди - сахарозаводчик Евлампий Кутякин, бандит Васька Косой и раввин местной синагоги Берштейн. Все они обращались к имениннику с большим почтением и благодарили его за гениальные идеи. Купец Кутякин был обязан Осипу по гроб жизни за то, что тот помог избавиться ему от конкурента купца Розенбаума. Оба они консервировали вино сахаром, и у обоих оно прокисало, не доехав и до Самары. Шор нашептал купцу Розенбауму тайный рецепт - если в вино добавить борной кислоты, то оно не превратится в уксус, даже доехав до Хабаровска. В результате Розенбаум разорился - у вина оказался такой насыщенный букет, что его не стали пить даже горькие пьяницы.
Банда Васьки Косого давно присмотрела для грабежа банк, но там была огромная двухсоткилограммовая дверь с кодовыми замками, к которой было не подступиться. Только взглянув на здание банка, Осип понял, что дверь открывать не потребуется, нужно лишь переодеться трубочистами и попасть в банк через печные трубы. Стоит ли говорить, что Шор получил свой процент после осуществленного ограбления.

Но самую остроумною идею он предложил раввину. Берштейн хотел лучшей жизни для своих прихожан, и он по совету Осипа начал продавать места в раю. Для наглядности на стене синагоги был вывешена схема рая, представленная, как дорогой пансионат. Внизу был прейскурант, где каждый мог выбрать себе местечко в раю по вкусу и по карману. На взносы желающих раввин отреставрировал синагогу и отремонтировал собственный дом. Довольны были и налётчики, которые, отправляясь на «дело», заранее покупали себе отпущение грехов. Контору, к сожалению Шора, пришлось вскоре закрыть, потому что ею заинтересовались местные власти, но совсем не для того, чтобы оплатить искупление грехов.

«Борзый» опер. Он вернулся в Одессу в самое тяжёлое время. За очень короткое время в городе сменилось 14 властей. Иногда разные части города контролировали (отмечая «границы» бельевыми веревками) разные политические силы — большевики, петлюровцы, интервенты, белогвардейцы. А Молдаванкой владела армия бандитов и налетчиков Мишки-Япончика (Михаила Винницкого). Все это не.могло не привести к невиданному ранее разгулу преступности. Город утопал в бандитизме. Для защиты горожане стали создавать отряды самообороны и народные дружины под эгидой местной милиции, лидерам которых стали присваивать звания «инспекторов уголовного розыска». Ими стали Евгений Петров, брат Остапа Анатолий Фиолетов и (в апреле 1918г.) сам Остап
Шор был физически развитым человеком. Еще в гимназии он увлекался классической борьбой, гиревым спортом и футболом. Жить ему в Одессе было не на что. Поэтому Осип Шор устроился в одну из таких дружин и вскоре стал ведущим оперуполномоченным по борьбе с бандитизмом Одесского уголовного розыска. Осип Шор налетчиков не щадил, а сопротивлявшихся при задержании бандитов беспощадно ликвидировал. Пойманных допрашивали с таким пристрастием, что они выдавали сообщников пачками. Сегодня трудно поверить, но два самых знаменитых прототипа литературных героев Остапа Бендера и Бени Крика люто ненавидели друг друга. Япончик считал Остапа своим личным врагом и прилюдно пообещал отомстить. Бандиты несколько раз пытались его убить.
В кафе на Лонжероновской улице произошла знаменитая перестрелка, в ходе которой банда не досчиталась четверых наемных убийц, а Осип Шор не получил даже царапины.

И все же ему отомстили. Бандиты убили его брата, поэта Анатолия Фиолетова. Вычислив убийцу, сыщик лично явился в бандитскую малину во Втором Заливном на Пересыпи, выложил именное оружие на стол и спросил: Кто из вас, подлецов, убил моего брата? В широком пиджаке, матросской тельняшке и капитанке на голове, Шор, страшный и могучий, долго стоял перед кающимся убийцей. А потом... простил его. Всю ночь Остап провел у бандитов. При свете огарков они пили чистый спирт, не разбавляя его водой. Читали стихи убитого поэта и плакали. С первыми лучами солнца Остап спрятал в деревянную кобуру маузер и беспрепятственно ушел, чтобы снова начать борьбу с бандитами не на жизнь, а на смерть. Гибель брата подействовала на Шора, как и рассчитывали бандиты, угнетающе. Он поклялся не брать больше в руки оружия, уволился из уголовного розыска и уехал в Петроград. Там сразу же (в 1922 г.) угодил в тюрьму за драку с человеком, оскорбившим его спутницу.
В заключении Осип пробыл недолго: его освободили сразу же после поступления сведений из Одессы о его боевом прошлом, и стали уговаривать поступить на службу в Петроградский уголовный розыск. Он отказался.
12 лет после этого перебивался временными работами и мелкими аферами.
Тогда же и родилась его знаменитая фраза: «Мой папа был турецко-подданный». По закону того времени дети иностранных граждан освобождались от воинской повинности, а служить в армии Остап не хотел.
Свои правовые знания Остап сохранил с одесских времен и ссылался на .статьи законов часто. Отсюда у романного Остапа и подчеркнутое уважение к Уголовному кодексу («...только без уголовщины. Кодекс мы должны чтить»), и знание как кодекса, так и специфики следственных действий. Причем это не осведомленность, вынужденно приобретенная врагом закона, а профессиональные знания его блюстителя. Остап Бендер не только цитирует статьи УК, но даже и составляет пародийные «протоколы с места происшествия», иронизируя над их не очень толковыми авторами. Так, в главе «И др.», избежав расправы со стороны васюкинских любителей шахмат, он говорит: «Если бы вчера шахматным любителям удалось нас утопить, от нас остался бы только один протокол осмотра трупов: «Оба тела лежат ногами к юго-востоку, а головами к северо-западу. На теле рваные раны, нанесенные, по-видимому, каким-то тупым орудием»
Когда в 1927 г. роман «Двенадцать стульев» вышел в свет, Остап Шор встретился с его авторами, своими старыми друзьями, попенял им за свое «убийство» и на правах прототипа указал на ряд несоответствий во времени. Сам Шор к тому времени во многом изменился, и его другая характерная фраза вошла уже во втором романе Ильфа и .Петрова «Золотой теленок». Там Остап Бендер повторяет слова Остапа Шора: «У меня с советской властью возникли за последний год серьезные разногласия. Она хочет строить социализм, а я нет».
В 1934 году получил письмо от своего друга Василия Ильичёва – директора Челябинского тракторного завода: «Учитывая мои знания, опыт и твою деловую хватку, мы можем вместе сделать много полезного». Шор это предложение принял. Став одним из помощников директора, он с увлечением приступил к работе.

В 37-м Ильичева арестовывают сотрудники НКВД в его служебном кабинете. Остап затевает с ними драку, что было, без сомнения, смелым поступком. Его арестовали, но он опять совершил нечто выдающееся - когда его вели к «воронку», сбежал. Долгое время скрывался в Ленинграде, а затем перебрался в Москву, где жил у своего одесского приятеля, уже известного автора "Трех толстяков" и "Зависти" Юрия Олеши.

Во время Великой Отечественной войны Остап пытается пробиться в блокадный Ленинград, где находятся его родственники. Это ему не удается. В конце концов из-за всех мучений у него развилась серьезная болезнь - экзема, которая переросла со временем в рак кожи. Больного Остапа эвакуируют в Ташкент, куда эвакуировалась его сестра. Здесь Осипа вылечили.

После войны Остап Шор с сестрой переехал в Москву. Детей у него не было - семьёй Осип Вениаминович так и не обзавелся, сестра Эльза Раппопорт (кстати, первая жена Леонида Утёсова) работала на Мосфильме костюмером-гримером. Человек мирной профессии. Шор вышел на пенсию по инвалидности, но до последних лет жизни работал проводником поезда Москва-Ташкент. 15 дней он ехал на поезде в Ташкент, 15 дней - обратно в Москву, месяц жил у сестры в столице в крохотной комнатёнке, носил потертый макинтош и сандалеты, и по старости лет уже ни с кем не общался. Он дожил почти до 80 лет и был похоронен на Востряковском кладбище в Москве в 1978 г., перенеся два инфаркта и ослепнув на один глаз."
Такова судьба этого человека, ставшего прототипом одного из самых популярных литературных персонажей.


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Воскресенье, 08.04.2012, 02:54 | Сообщение # 5
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
С ума сойти!!! Я знала, что у Бендера был прототип, но не думала, что настолько похожий!
Света, а вторая история? Очень жду и сгораю от любопытства.
 
DiademaДата: Воскресенье, 08.04.2012, 10:50 | Сообщение # 6
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline

ОСТАП

"Когда является прототип, тут сдохнешь от тоски."

П. Улитин. “Путешествие без Надежды”



Остап Шор

Двадцать седьмое ноября 1978 года. На косяке двери в зал номер три нового московского крематория приколот листок со списком имен тех, кого сегодня надо обслужить. Номер двадцать три – Осип Вениаминович Шор, 1899-1978. Последний список, в котором стоит его имя. И подпись директора крематория – Воскресенский. Так я узнала, что Остап Васильевич, один из прототипов Остапа Бендера, был Осипом Вениаминовичем (Беньяминовичем, на самом деле). Среди провожающих сводная сестра Остапа, Эльза Давыдовна Рапопорт, сын Анатолий с женой, соседка по коммунальной квартире и я, его внучатая племянница. Месяц назад я подала документы в ОВИР на выезд из СССР. Поэтому прощание с покойным было для меня в каком-то смысле прощанием со всей прошлой жизнью. Надо все это запомнить, думала я, записать, рассказать. Заметил ли кто-нибудь невероятную фамилию директора крематория, иронию которой Остап так бы оценил? Только не слишком близкий, но и не равнодушный свидетель отметит унизительную процедуру похорон, когда перед "нашим" покойником без очереди в жерло крематория засунули какого-то военного в кумачевом гробу, и мы на морозе ждали, когда дозвучит чужой похоронный марш. И этот холод, и безобразие обряда, и кладбищенский юмор, мутировавший с легкой руки Ильфа и Петрова в крематорно-колумбарный – все казалось оправданием отношения Остапа Шора к той жизни, которую ему выпало прожить. Но записи свои мне тогда опубликовать не удалось.



Эльза Рапопорт

Прошло тридцать лет. Сейчас я читаю на Интернете удивительные факты о жизни Остапа Шора: он якобы никогда не был женат (обеих его жен я знала), у него не было детей (сына Анатолия от первой жены, Полины, умершей в начале 50-х годов, я тоже знала), похоронен он, оказывается, на Востряковском кладбище. Может быть, там хранится урна с прахом? Судить о точности многочисленных анекдотов из его жизни я не могу, полагаюсь только на то, что видела сама или слышала от родных.

Насколько история без свидетелей событий благообразнее! И увлекательнее. Особенно написанная талантливым, пусть не совсем правдивым пером. Об этом можно судить по мемуарному роману Валентина Катаева "Алмазный мой венец" (1978), благодаря которому история Остапа Шора как прототипа Остапа Бендера приобрела канонический статус.

В сущности, дело не столько в точности каждой биографической подробности, сколько в представлении о характере этого крайне необычного человека и об эпохе, которая отразилась в его судьбе.

Сестра моей бабушки, Клары Бергер (Койфман), Екатерина, или как ее называли в семье, тетя Куня, от первого брака имела сыновей Натана (1897-1918) и Осипа, а от второго – дочь, Эльзу Рапопорт. Клару Герцевну Койфман в последние дни оккупации Одессы повесили немцы, а тетя Куня, переехавшая в Петербург еще до революции, умерла незадолго до войны. Эльза блокаду пережила, хотя провела одну зиму в квартире с трупами мужа и его родителей, представителей старой дворянской семьи Муравьевых (но не Муравьевых-Апостолов, спешила она всегда честно уточнить).

На жизнь сестры и брата мрачную тень бросила гибель Натана, уже известного под псевдонимом Анатолия Фиолетова, поэта-эгофутуриста. Он был убит бандитами 14 ноября 1918 г., в краткий период австрийской оккупации Одессы.


Анатолий Фиолетов

С февраля 1917 года и до декабря 1918 власть в городе сменилась раз десять. Это привело к неслыханному прежде разгулу преступности. Жители города стали создавать отряды самообороны и народные дружины. Вскоре на основе такой дружины был сформирован отдел по борьбе с бандитизмом при одесском уголовном розыске, в котором на должности инспекторов служили Остап и Анатолий Шор, а также Евгений Петров, будущий соавтор Ильи Ильфа. Фиолетов был уже известен в литературных кругах Одессы, и его гибель была многими воспринята как мрачное предзнаменование. Бунин в "Окаянных днях" цитирует его стихи и восклицает: " Милый мальчик, царство небесное ему!" Стихи такие:

Как много самообладания
У лошадей простого звания,
Не обращающих внимания
На трудности существования.

Бунин замечает, что Фиолетов "поступил в полицейские" из идейных побуждений, но вероятно для того, чтобы работать в отделе борьбы с бандитизмом в одесском уголовном розыске надо обладать и определенной авантюрной жилкой. Остапу был свойственен расчетливый авантюризм, Анатолий же, по рассказам сестры, был человеком более мягким, даже нежным. Остап очень успешно боролся с налетчиками, и может быть поэтому ходили толки, будто Анатолия убили, приняв его за Остапа. Эту версию как доказанный факт представил Валентин Катаев в своем романе.

"Он был блестящим оперативным работником, – пишет Катаев, – и бандиты поклялись его убить. Обманутые фамилией (а может быть, и некоторым внешним сходством. – Н. К.П.), они убили его брата, поэта". Дальше Катаев рассказывает: "То, что он сделал, было невероятно. Он узнал, где скрываются убийцы, и один, в своем широком пиджаке, матросской тельняшке и капитанке на голове, страшный и могучий, пошел в подвал, в так называемую хавиру, и войдя, положил на стол свое служебное оружие – пистолет-маузер с деревянной ручкой. Это был знак того, что он хочет говорить, а не стрелять.

Бандиты ответили вежливостью на вежливость (романтизация уголовников и их "кодекса чести" – неистребимая особенность советской литературы – Н.К.П.) и, в свою очередь положили на стол свои револьверы, обрезы и финки.

– Кто из вас, подлецов, убил моего брата? – спросил он.

– Я его пришил по ошибке вместо вас.

…Легенда гласит (то есть дальше идет чистое вранье – Н.К.П), что Остап, никогда в жизни не проливший ни единой слезы, вынул из наружного бокового кармана декоративный платочек и вытер глаза.

– Лучше бы ты, подонок, прострелил мне печень. Ты знаешь, кого ты убил? (…)

Всю ночь провел Остап в хавире в гостях у бандитов. При свете огарков они пили чистый ректификат, не разбавляя его водою (…) плакали и со скрежетом зубов целовались взасос. Это были поминки, короткое перемирие, закончившееся с первыми лучами солнца, вышедшими из моря. Остап спрятал под пиджак свой маузер и беспрeпятственно выбрался из подвала, с тем, чтобы снова начать борьбу не на жизнь, а на смерть с бандитами".

Остап Васильевич и Эльза Давыдовна прочли вместе эти странички и отозвались приблизительно в том духе, что это "очередная типично советская брехня, но написано мило".

Судя по воспоминаниям, Анатолий Фиолетов был не только талантливым поэтом, но и очень обаятельной, оригинальной личностью. Он пользовался особой симпатией и авторитетом в среде молодой литературной Одессы, из которой вышли Эдуард Багрицкий, Евгений Петров (Катаев) и его брат Валентин Катаев, Илья Ильф, Юрий Олеша, Вера Инбер, Семен Кирсанов. Хочу высказать предположение, что Леонид Чертков, двоюродный племянник Анатолия Фиолетова, первым в России пятидесятых годов обратившийся к изучению забытых тогда поэтов начала века, мог быть вдохновлен семейной памятью о погибшем.

Остап ушел из угрозыска и навсегда оставил Одессу. Он уехал в Москву, где продолжал знакомства с одесскими литераторами, к тому времени также переехавшими в столицу. Он появлялся на литературных вечерах, был близок к кругу одесситов, работавших в газете "Гудок", всю жизнь дружил с Юрием Олешей. Думаю, что мой отец, недолго там работавший, попал в "Гудок" не без протекции Остапа.

Культ оригинальности и иронического отношения ко всему на свете был в духе времени и места – послереволюционной Одессы. Остап поражал авантюрными идеями, которые не боялся осуществлять, и независимостью суждений. Но особенно запоминались его сардонические остроты и своеобразная манера рассказывать о своих невероятных приключениях.

Катаев пишет о нем: "Остапа тянуло к поэтам, хотя он за свою жизнь не написал ни одной стихотворной строчки. Но в душе он, конечно, был поэт, самый своеобразный из всех нас". Тут художник в Катаеве обмолвился правдой.

Остап раньше многих понял, что произошло в стране, и рассчитал свое дальнейшее поведение. Он прошел через все то, что его веселые современники в творческом предвидении обозначили выражением "переквалифицироваться в управдомы". За недолгими годами безумных надежд, озорных выходок, легкой и лихой популярности в живописном мире богемы 20-х годов наступило время притаиться, молчать, отплевываться своими язвительными шутками, забыть все амбиции и, главное, дать забыть о себе. Растущая популярность его литературного двойника становилась для него опасной. Многие его родственники успели эмигрировать, при любой попытке устроиться на официальную работу это бы открылось. И он ушел в "подполье".

Кажется, он прожил много жизней, осуществляя варианты судьбы разных персонажей Ильфа и Петрова. В конце сороковых-начале пятидесятых он "подпольный миллионер". В нашей семье существуют понятия "остаповы деньги", "остаповы инструменты", "остаповы материалы". Одно время он бывал у нас очень часто. Я помню, как они сидели с моим отцом на тахте и тихо обсуждали предполагаемые планы "хозяина". Доносилось только "сидел", "сидит", "посадили", "посадят" и, покачивая головой и иронически усмехаясь, они повторяли: "бедный доверчивый старик". Имени не называли, но я прекрасно понимала, что речь идет о Сталине, и что выражение "Кобины дети" относится к начальству и вообще ко всем новым людям в отличие от старого, частного человека, того, кому можно доверять. Причем разделение мира на домашний и официальный не смущало и не вызывало вопросов. В официальном, школьном мире ирония была невообразима, дома у нас она была непременной особенностью любого разговора. Остап, плачущим голосом тянущий "опять обманули доверие старого партийца", был реальнее и убедительнее портрета в школьном коридоре. Иногда они с отцом играли в нарды, тихо перебрасываясь словами, или пускались в воспоминания об одесской молодости. Они навсегда оставались одесскими эмигрантами, где бы потом ни оказывались.

Их объединяла страстная любовь к Одессе "мирного времени", то есть дореволюционной. Любимым их занятием было наметить себе маршрут и следовать ему, наперебой перечисляя имена и названия. Они часами мысленно бродили по Дерибасовской, Екатерининской, Пушкинской, Ланжероновской, Приморскому бульвару, заходя в каждый дом, аптеку, каждую лавочку и магазин, вспоминали, кто там жил, чем торговали, какого вкуса были бублики с семитатью (только в этом году я узнала, что так называли кунжут), какие запахи доносились из кондитерских. Уменьшительные имена, греческие и французские фамилии, обрывки исчезнувших реклам звучали восхитительно и маняще, как оглавление стихотворного сборника или поваренной книги. Кафе Фанкони и кафе Рабина, кондитерская Печесского в Пале-Рояле, чайный магазин Высоцкого, молочная Чичкина. Вдруг один из них вскрикивал что-нибудь вроде: "А чем торговал Маноля Гекацукайтис?" – И оба хором отвечали: "Восточные сладости Маноли Гекацукайтиса!" Я помню, конечно, не точное имя, а некое сходство звучания и ритма.

Наверное, память моя что-нибудь исказила, но прелестные, одушевленные имена того времени, "когда папа был маленьким", незаметно оказывали определяющее влияние на мое восприятие звучания слов, а потом и литературы.

Оба прекрасно знали историю Греции, Рима, Франции и пытались найти исторические параллели, ища ключ к происходящему – я слышала имена "Сулла", "Нерон", "Робеспьер", выражения "проскрипционные списки", "Карфаген должен быть разрушен", "преторианские когорты". Конечно, тогда я не понимала сути их разговоров, но сами понятия отец мне растолковывал, избегая, конечно, прямых аллюзий.

Как многие южане, они обожали раннего Гоголя, знали наизусть целые страницы из "Тараса Бульбы", и я думаю, что имя Остап, которое он для себя выбрал, было данью этой любви. В образе Остапа Бендера авторам романов "Двенадцать стульев" и "Золотой теленок" удалось передать атмосферу тайной горечи и блестяще-назойливого скоморошества, смесь обаяния и пошлости, характерную и для его прототипа.

Остап редко снисходил до того, чтобы заметить мое существование, называя меня в таких случаях "молодой пионэр" или "Павлик Морозов", а когда очень хотел обласкать, называл "Натальей-канальей". Он со всеми, кроме, может быть, моего отца, говорил каким-то ерническим тоном.

Остап был нашим "богатым родственником". Только у него можно было одолжить крупную сумму для найма летней дачи или просто чтобы дотянуть до получки. В те годы денег у него, казалось, было много. Сразу после войны он освоил шелкографию, организовал артель и стал монополистом этого подпольного бизнеса. Рулоны с какой-то тонкой тканью и с какими-то пленками, издающими противный химический запах, хранились у нас дома, у меня под кроватью. Остап время от времени заходил к нам, часто я уже спала, и меня будил яркий свет, когда он вытаскивал из-под кровати рулон и отрезал от него нужный кусок. Само собой разумелось, что держать эти рулоны у нас надежнее, но если их найдут, то, конечно, "посадят". Остап всегда жил под угрозой посадки – и товар "левый", и само предприятие "левое", и, главное, продукция своеобразная.

Дело в том, что в течение нескольких лет Остап Шор изготовлял методом шелкографии иконы для Троице-Сергиевского монастыря в Загорске. Во многих окраинных и пригородных домах можно было видеть эти дешевые иконки на месте старых, уничтоженных в послереволюционные годы. Когда патриарх узнал, что иконописец оказался евреем с сомнительной репутацией подпольного артельщика, этот источник дохода для Остапа закрылся. Не знаю, на кого он работал потом, но занимался шелкографией он еще долго, первым в Москве разрабатывал многие технические приемы, разные методы крашения и зарабатывал одно время большие деньги.

Рядом с ним появлялись какие-то странные знакомые: то благородные старцы с тонкими лицами, то какие-то неописуемые оборванцы. С некоторыми он выпивает в подъезде "на троих", других одевает, селит у себя. Его собственные неприятности тоже странные. Почтенный еврейский джентльмен, на базаре он жестоко избивает милиционера в присутствии многочисленных свидетелей. Дело происходило году в пятьдесят пятом, Остапу пришлось скрываться, не ночевать дома. Он чудом избежал посадки, но никому не рассказывал, за что избил, как это случилось.

Отрывочные и необъяснимые подробности его жизни доходили до меня из разговоров взрослых. Например, когда была смертельно больна его мать, которую он очень любил, на вопрос о ее здоровье он приподнятым голосом рапортует нечто в таком духе: "Старушка цветет, жалоб нет, старикам везде у нас почет!" Что это?! Может быть, какое-то извращенное целомудрие? Нежелание снимать маску циника и паяца?

Уже на моей памяти умерла его жена Полина. Помню их большую, как мне показалось, комнату на Воздвиженке (в доме, где когда-то была квартира художника Леонида Осиповича Пастернака), заставленную сундуками и железными кроватями, на которых спят какие-то явно посторонние, бледные люди. Полина была милая, тихая женщина, как-то одутловато полная и бледная. Остапа очень любила, сына назвали Анатолий в память Анатолия Фиолетова. Когда она умерла, довольно еще молодой, Остап не пошел на ее похороны и никогда больше не упоминал ее имени. Комнату разменял с сыном. Отношений с ним в последние годы не поддерживал. Позже внук Остапа крестился, стал настоящим иконописцем. Как-то он пришел к Эльзе Давыдовне узнать о прошлом своей семьи, но услышав от нее, что наш предок Бергер был менялой на одесской набережной, а потом стал крупным банкиром, в ужасе бежал и у Эльзы больше не появлялся. Она мне со смехом рассказала об этом в 1997 году, когда я ее видела в последний раз.

В той же комнате на Воздвиженке, за занавеской жила их домработница Татьяна, которая потом будет ездить через всю Москву из своей новенькой хрущевской квартирки в очередную коммуналку Остапа, "ходить за ним", до тех пор, пока он будет ее к себе допускать.

Было известно, что в трудную минуту Остапу можно позвонить в любое время дня и ночи, он немедленно придет, все, что нужно, сделает, организует, посоветует. Если другого способа помочь нет, даст денег, принесет билеты, отправит в другой город и адрес даст, где переночевать. И исчезнет, оставив ощущение какого-то унижения своим циничным, демонстративным равнодушием к сути самого дела и к твоим душевным переживаниям.

Когда умер мой отец, с которым он был, казалось, близок, Остап взял на себя организацию похорон, но высказал несколько практических соображений, невообразимых в других устах: "Незачем хоронить в новом костюме – все равно работники крематория снимут, и, жаль, золотые коронки вырвут".

Как многие старые одесситы, после войны в Одессу Остап не возвращался. Для него город стал кладбищем, а на похороны и на могилы Остап никогда не ходил.

Хотя его жизнью руководил сложнейший логический расчет, Остап был игрок по натуре. Страстный картежник. Рассчитывал, рассчитывал, а потом ставил все на карту – и часто проигрывал. А поражений не выносил (отсюда, может быть, его отказ ходить на похороны и кладбища?). Я думаю, что послереволюционный стиль жизни, безвкусица и ханжество советского языка, наступивший праздник дураков он ощущал своим личным жизненным проигрышем.

Остап никогда не говорил серьезно или весело. Это всегда было саркастическое остроумие, надсадное ерничание, утомительное, но завораживающее. С вызовом и какой-то злобой подчеркивал свои полууголовные связи и интересы. Утверждал, что ничего не делает "за спасибо", что в карты играет только ради выигрыша, что не верит ни в Бога, ни в черта, а того пуще в какое бы то ни было бескорыстное доброе побуждение. Его циничная манера говорить о людях, жеманные обращения "Mon ange" к знакомым, вне зависимости от возраста, а иногда и пола, французские цитаты вперемежку с довольно сальными каламбурами, явное ко всем презрение от него отталкивало, и все же были в нем следы когда-то могучего очарования. И несмотря на его манеру общения, он вызывал к себе полное доверие.

Можно было поверить, что ходили за ним толпой пижоны и босяки двадцатых годов, а знаменитые остроумцы эпохи повторяли его шутки. Сардонический антипафос его речи действовал, как освежающий душ или, вспоминая постоянно им цитируемое, – "Как целительная клизма душу радость озарила. Будет дочкой коммунизма электрическая сила!" Я впоследствии узнала, что это строчка из некогда знаменитой шутливой поэмы молодых харьковчан "От Космоса до Соцвоса или Цик и Вуцик". К сожалению, авторов я не знаю, и могу только догадываться, что имеется в виду Центральный исполнительный комитет и Всеукраинский центральный исполнительный комитет.

О нем рассказывали бесконечные фантастические истории, часть из которых я увидела на Интернете и потому не буду повторять, тем более, не быв их свидетелем. Дома у нас шутили, что летом он заведует катком, а зимой лодочной станцией. В октябре 41-го года, слышала я от мамы, он умудрился получить направление в Среднюю Азию для сопровождения эвакуированного московского зоопарка. В Ташкенте и он и его семья числились в составе сотрудников зоопарка, и на столе время от времени появлялся то сактированный як, то покусанный злым тигром кабан, то измученная малярией лама. Верность этой истории гарантировать не могу, но она соответствует "мифу" Остапа Бендера.

Удивительно, как осуществились в реальности многие литературные детали, изобретенные для своего героя Ильфом и Петровым. Все читатели помнят временную супругу Остапа Бендера, мадам Грицацуеву. Последняя жена Остапа была ее совершенной копией.

Где-то в конце пятидесятых годов, уже пожилым господином, в период своего наибольшего финансового процветания Остап вдруг появился с новой женой. Ее сходство с мадам Грицацуевой казалось мистическим, невероятным! В жаркий летний вечер в нашу коммунальную квартиру в Кисловском переулке вошла томная, в кружевных перчатках и черном панбархатном платье с кружевцем, украшенная ювелирными изделиями и густой косметикой, чрезвычайно пухлая особа лет тридцати пяти с темными восточными подлазьями. Звали ее Тамара. Она сначала сильно робела и молчала, а мы старались не показать изумления, увидев такое великолепие за нашим скромным семейным столом. Как выяснилось, раньше Тамара торговала овощами в палатке на базаре, а теперь Остап устроил ее на какую-то должность в меховое ателье на Арбате, около Смоленской площади. Наверное, тогда она еще не читала знаменитого романа, и ласкательные имена, с которыми обращалась к Остапу ("Остапчик, мой ангел, мой пупсик") изобретала сама. Грустно было наблюдать последнюю слабость и вспышки непривычной щедрости у этого сурового, ироничного человека.

Подступала последняя, совсем печальная пора его жизни. С Тамарой он прожил лет десять, помог ей вырастить дочь, о которой мать впоследствии простодушно говорила: "Ты же понимаешь, она работает в "Интуристе", там не стучать нельзя". Она поселила у себя родню, стала хорошо зарабатывать в арбатском меховом ателье, и обменяв комнату Остапа на отдельную квартиру, оставила его одного в необжитой комнате коммуналки в одном из новых микрорайонов.

Даже осудить ее трудно. Остап становился все более невыносим. Недоверчивый, подозрительный, бешено вспыльчивый. Сына, тихого выпивоху с наследственно-медальным профилем и серо-голубыми, как у родителей, глазами давно выгнал из дому, внука, молодого художника, на порог не пускает: всех подозревает в ожидании наследства. К тому же он слепнет, взгляд его делается еще более надменным, многолетний рак кожи и языка, периодические облучения обезобразили его когда-то красивое лицо. Но оно остается значительным, это не лицо из толпы, мимо пройдешь – заметишь. В стянутом поясом потертом черном кожаном пальто эпохи перелета Чкалова, Белякова и Байдукова через Северный полюс, очень прямой, высокий и грузный, с узким костлявым лицом и жиденькой белоснежной бородкой, которую он отрастил в старости, Остап стал удивительно похож на старого американского фермера, а проще сказать, на Дядю Сэма. Изредка я встречала его в Трехпрудном переулке или Южинском, возле Палашовского рынка. Он медленно идет с авоськой в руках в московской толпе, высокомерный, жалкий, бесконечно одинокий. Иногда я подходила к нему и сразу не чаяла, как удрать поскорей – так издевательски-слащаво равнодушен его тон. Кто ни приходит к Остапу, убеждается, что ему никто не нужен. Чем положение его хуже, тем нетерпимее он становится. Уже невозможно разобрать, где личностные черты, а где старческое перерождение.

Когда он умер, всех его капиталов едва хватило на похороны. Дольше всех он терпел преданную бессловесную Татьяну, няню его сына и внука. Потом поссорился и с ней. Последний свидетель его дней – старушка-соседка, причитавшая по дороге в крематорий: "Хороший какой человек был, Остап Васильевич. И простой такой. Принесут ему, поест. А не принесут, так и не жалуется. Накануне, как ему помирать, уж кушать совсем не мог, так говорит мне: "Дайте мне, Анна Романовна, сухарик". Всегда по имени-отчеству называл. "У меня колбаса есть копченая, вы себе возьмите". Я уж взяла, ему-то, вроде, ни к чему. Такой простой. Жалко-то как. Еще бы пожил. Чего же не пожить? Пенсия у него хорошая". Мы молча вежливо кивали.

Были люди, которые его любили и помнили, но он не умел быть любимым. Эльза Давыдовна его обожала. Внешне удивительно разные, они одинаково приковывали к себе взгляды. Крошечная, худенькая, после пережитой ленинградской блокады больше всего боявшаяся располнеть, она блистала вкусом и простотой туалетов, привезенных из многочисленных заграничных поездок со съемочной группой студии Горького. Эльза так была внешне не похожа на Остапа, что особенно поражало их внутреннее сходство, одинаковая манерность и своеобразный снобизм, выражавшийся в презрении к условностям.

Она была первой, кто начал рассказывать об Остапе, которого мы не знали. Она говорила: "Что вы знаете?! Вы понятия не имеете, что он делал для людей, скольким спасал жизнь! Когда я вернулась после блокады совершенно сумасшедшая, стащив на кладбище всех родных, это он меня выходил".

Эльза работала в сотрудничестве с подругой, талантливой художницей, которую звали Галина (фамилия ее была, кажется, Кузнецова, к сожаленью, не знала ее отчества). Вскоре после войны у Гали утонул единственный восемнадцатилетний сын, и, ошеломленные пережитым, подруги поселились вместе, помогая друг другу выживать. Эльза была официальным представителем этого маленького коллектива, но все костюмы для фильмов они создавали вместе. Они соблюдали какую-то странную по тем временам диету: мясо, сыр, шоколад, творог. Совершенно не ели ничего мучного. В старости страдали тяжелейшим артритом и остеопорозом. Не выдержав болей в суставах, в конце восьмидесятых Галя покончила собой. Эльза последовала ее примеру, когда за несколько месяцев до девяностолетия оказалась перед выбором, ехать ли с переломом шейки бедра в больницу или принять большую дозу снотворного.

Надо добавить, что Эльза дожила до перестройки и до бурных событий конца восьмидесятых-начала девяностых, столкнулась с трудностями, от которых за многие годы профессионального успеха отвыкла, но ее письма поражают живостью восприятия событий, полны восторга от происходящих перемен, интереса ко всем событиям и мудростью, которая раньше проявлялась в деланном равнодушии и сарказме. Если раньше она признавала только Марселя Пруста и Льва Толстого, то теперь с упоением писала о журнальных публикациях, и даже посылала нам в Америку наиболее поразившие ее номера "Огонька".

13 октября 1997 года открылась ее персональная выставка в Музее кино. За шестьдесят лет работы художником по костюмам она участвовала в создании множества фильмов, среди которых такие известные, как "Два бойца", "Дом, в котором я живу", "Герой нашего времени", "Доживем до понедельника", "А зори здесь тихие", но никогда она не думала о персональной выставке, статьях в газетах, просьбах об интервью. Ее, конечно, все это радовало. Когда я с дочерью пришла к ней в конце 97 года, она с юмором рассказывала, что наибольший интерес в молодом поколении вызывает ее родство с Остапом и хранящийся у нее архив Анатолия Фиолетова. Во время этой встречи она больше говорила о "Толечке", чем об Остапе.

Уже очень хрупкая, крошечная, слабенькая, но все еще элегантная, она каждый день спускалась во двор кормить бездомных кошек, всегда помня, что такое голод. Последняя, домашняя, любимая, поставила рекорд, "померев", по Эльзиному выражению, в двадцатишестилетнем возрасте. Еще она говорила, что последовала бы за этой кошкой, если бы не сознание, что нескольким молоденьким ассистенткам с киностудии необходимы те деньги, которые она им платит за уборку и всякую хозяйственную помощь.

Пока Остап был жив, а она была помоложе, Эльза ездила к нему с улицы Эйзенштейна, возила продукты, пыталась пробиться сквозь стену, которой он себя окружил. И всегда уходила в слезах, он стал гнать от себя и ее.

Вскоре после смерти Остапа я познакомилась с Виктором Иоэльсом, соседом по Большому Тишинскому, где мы тогда жили. Виктор Михайлович Иоэльс, художник, шелкограф и незаурядный знаток исторической Москвы, по пятницам держал "открытый дом". В его однокомнатной квартирке собиралось человек по двадцать, завсегдатаев, и случайных знакомых и совсем незнакомых. Среди постоянных посетителей был легендарный Саша Асаркан, который направлял разговор, или, скорее, царил в нем. Пили чай, заваренный по асаркановскому рецепту и ели косхалву из магазина "Армения".

Как-то разговор случайно коснулся Остапа, и Виктор переменился в лице, когда услышал это имя. Впервые я увидела человека, который знал другого Остапа Шора. Он говорил о нем не просто с симпатией или любопытством, а серьезно, с глубоким уважением.

Он рассказал о том, что вернувшись из детприемника для детей репрессированных, с помощью Остапа, которого и помнил-то плохо среди других знакомых погибшего отца, получил обратно свою комнату на Тверском бульваре. Остап обучил его шелкографии, и он оказался одним из многих детей и родственников осужденных, которых Остап спас, научил ремеслу, обеспечив куском хлеба на всю жизнь. Виктор ко времени нашей встречи был совсем не молодым человеком. Но об Остапе он говорил с юношеским почтением: "Вы его не знали. Не знали, кем он был для нас. Остап Васильевич был необыкновенным человеком, честнейшим, справедливейшим. Никто теперь не знает, что такое деловая этика, что такое честное слово. Мы всецело от него зависели, и никогда он не обманул никого ни на копейку. Вам это кажется естественным, потому что вы не знаете, что такое "левые артели". А скольких людей он просто спас от голодной смерти, годами помогал семьям заключенных, часто малознакомых людей. Не много было домов в Москве, куда можно было придти переночевать, вернувшись из лагеря. Приходили почти чужие люди, оставались, иногда подолгу жили, пока он не устраивал их на работу, не находил им какую-нибудь возможность остаться в городе. А ведь это были какие годы – сорок девятый, пятьдесят первый, да и позже хватало".

Надо сказать, что услышанное меня не удивило. Наоборот, многое в характере Остапа Шора получило объяснение. И понятнее стало его нежелание сводить свою жизнь к роли прототипа Остапа Бендера.

История нашего знакомства с учеником Остапа имела небольшое продолжение. Лет десять спустя после нашего отъезда Виктор Михайлович приехал в гости к Саше Асаркану, который обосновался в Чикаго. Мы в то время жили в Урбане, где я преподавала в Университете Иллинойса. Привел нас к нему мой коллега Борис Покровский, опекавший Асаркана постоянно, а нас – в редкие наезды в большой город.

От Чикаго вроде не очень далеко, но бывали мы там редко и с Асарканом виделись всего несколько раз. К тому времени он жил в Чикаго уже лет пять-шесть и знал историю этого города, каждый дом старого центра, судьбу его владельцев и нравы жителей так же досконально, как раньше знал Москву. Отношения наши поддерживались перепиской, в результате которой я стала обладательницей нескольких его знаменитых коллажных открыток. В общении Асаркан настолько выкладывался, так ошеломлял фантастической памятью, быстротой реакции, блеском ума, и так наслаждался произведенным эффектом, что через какое-то время он страшно уставал. Поэтому Виктор Михайлович охотно согласился на приглашение погостить у нас. Наверное, наша Урбана, похожая на Выставку достижений народного хозяйства размерами и планировкой, не очень понравилась старому москвичу, и он внес свой вклад в озеленение городка: на прощание посадил в нашем довольно голом дворе вишневое дерево. Недавно я была в Урбане на конференции, видела наш старый дом, но среди разросшегося густого сада вишня была незаметна.

Наталья Камышникова-Первухина, Ноксвиль

Июль, 2009 г.


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Воскресенье, 08.04.2012, 16:04 | Сообщение # 7
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
Голос Медеи

Мария Каллас и ее трагедия.




В каждом историческом времени есть люди, которых можно было бы назвать воплощением архетипа. Это понятие, введенное знаменитым психологом Карлом Густавом Юнгом, весьма многозначно, но в данном случае важно одно: архетип - это мощный первообраз, живущий в каждой душе, порождение коллективного бессознательного. Это - подкладка мифа, уходящего корнями в глубину, из которой мы черпаем силы. Образы королев, богов и героев, мудрых старцев и великих воинов и странников, подобных Одиссею, Изольде и королю Лиру, населяют наше внутреннее пространство и порой воплощаются в реальности.
В людях, одаренных сильно и ярко, архетип проступает бурно и отчетливо: мы как будто видим перед собой сгусток стихийной энергии, проявление "одной, но пламенной страсти". Безусловно, архетипические натуры всегда немного слишком уж цельные, будто "вырезанные из одного куска" дерева или металла; но таково уж свойство архетипа. Зато, как правило, никого равнодушным они не оставляют. Эти люди очень современны, то есть созвучны своей эпохе. Но вместе с тем странным образом надвременны, принадлежат вечности, всем эпохам сразу.
Одной их таких потрясающих воображение фигур можно смело считать Марию Каллас - Дьявольскую Диву, Тайфун, Божественную и Величайшую оперную певицу своего времени да и всех времен, эпох и народов. Эта актриса и певица, чей расцвет пришелся на середину XX века, и в наше время необычайно популярна - ее лицо модные журналы избирают для обложек, о ней пишут одну за другой книги и воспоминания, создают фильмы, обсуждается тайна ее загадочной одинокой смерти. Но самое главное - по-прежнему в записях звучит ее божественный, странный голос.

После недавно вышедшего на экраны фильма Франко Дзеффирелли "Каллас навсегда", где певицу играет известная актриса Фанни Ардан и рассказывается вымышленная и вместе с тем очень правдивая история последних лет Марии, интерес широкой публики к перипетиям ее сложной судьбы возобновился с удвоенной силой. Ее обаяние и ее талант волнуют нас, как и полвека назад. Пожалуй, самым значимым в жизни Марии Каллас было это слово - "судьба". И для того чтобы понять силу и смысл такой судьбы, стоит поразмыслить об этой жизни, которую все - и журналисты, и друзья, и писатели - склонны называть "трагической". В чем же ее трагизм?

Испытание на прочность духа и тела

С самых первых мгновений Сесилия София Анна Мария Калойеропулу, будущая Каллас, родившаяся в семье не слишком удачливого греческого предпринимателя и его практичной и не склонной к нежностям жены, в буквальном смысле не знала ни любви, ни ласки. Незадолго до ее рождения в 1923 г. семья переехала в Нью-Йорк, повинуясь желанию склонного к авантюрам отца. В этом городе и появилась на свет Мария. Мать хотела мальчика, который заменил бы ей недавно умершего сына, и к новорожденной девочке не подходила четыре дня.
Жизнь, встретившая Марию столь сурово, оказалась в дальнейшем удивительно последовательна. Все детство нелюбимая дочь страдала от материнской черствости и ревности к любимице - сестре Джекки, красивой и умной. Мария же была типичным "гадким утенком" - толстой, неуклюжей, близорукой и угрюмой. Сохранилось предание, что мать, заметив ее необычайные способности, посоветовала ей обязательно сделать карьеру хоть на певческом поприще, потому что "с такой внешностью рассчитывать на замужество трудновато".
Мария была, что называется, "стопроцентным вундеркиндом". Слушала записи классической музыки с трех лет, брала уроки фортепьяно с пяти, а пения - с восьми. Еще в шесть лет она попала под машину и двенадцать дней пролежала в коме. Можно сказать, что необыкновенное упорство, с которым она добивалась ролей и успеха на театральных подмостках, родилось еще в раннем детстве - ведь она чудом выжила, а значит, должна была оправдывать свое новое, подаренное небесами существование. Через несколько лет недовольная житьем в Америке мать увозит дочерей на родину, в Афины. Там Мария учится в Королевской музыкальной консерватории и уже в шестнадцать лет, получив первый приз на выпускном конкурсе начинает зарабатывать деньги для семьи. Позже, вспоминая об этом времени, Мария объяснит, что только, "когда она пела, она чувствовала, что ее любят". Собственно, поэтому она и начала петь. Но сколько она ни старалась, любви ей явно не хватало.

Восхождение в гору

В 1945 г. Каллас, у которой за плечами работа в Афинском лирическом театре и роль в настоящей опере "Тоска" с большим по тем временам гонораром в шестьдесят пять долларов, возвращается в Нью-Йорк. Настает черед истинной работы, время заявить о себе во всеуслышание и оторваться от не слишком теплого семейного очага. Через десять лет Мария навсегда порвет отношения с матерью.
С самого начала семья была ей чужой, за исключением, быть может, отца, которого она безумно любила. Но отец был далеко, и это обожание растворялось в воздухе, пока не нашло свое скрытое отражение в браке с человеком на тридцать лет старше. Это случится через несколько лет, когда, подписав в Нью-Йорке контракт на выступления в Вероне, трагическом "шекспировском" городе Италии, она дебютирует в "Джиоконде". Судьба вмешивается в жизнь Каллас на итальянской, древней, пропитанной мифами земле - ставили беллиниевскую оперу "Пуритане", и ведущая певица заболела. Партию отдали Каллас. Она изумила музыкальный мир феноменальной памятью, выучив роль всего за пять дней.
Начинается восхождение по тернистому пути славы. "Я отплыла из Афин без гроша в кармане, одна, но я ничего не боялась", - вспоминала позже Мария. Что путь к успеху тернист, она понимает, но ее толкает вперед огромная, подчиняющая все вокруг сила судьбы, дара: "Если у тебя есть голос, то ты должна исполнять ведущие партии. Если его нет, тогда ничего и не будет". Голос у нее был. Странный, невероятный и завораживающий, который знатоки назовут "неправильным", но в этой "неправильности" и скрывается все его своеобычие, перевернувшее мир оперы и давшее Каллас имя величайшего преобразователя.
Пленник этого голоса, Джиованни Батиста Менеджини, пожилой миллионер и по совместительству изысканный знаток оперного искусства, становится мужем Марии, а также ее менеджером и руководителем. Каллас поет теперь в аргентинском "Театре Колон", снова в Италии - в знаменитейшем "Ла Скала", в Королевской опере "Ковент-Гарден" в Лондоне. Она признана отныне бесспорным талантом. Она величественна и огромна, как колосс - ее вес начинает становиться препятствием для сценической карьеры. После того как один из лондонских журналистов убийственно отозвался о ее могучей внешности, Мария села на жестокую диету и похудела чуть ли не втрое. Ее мучает внутреннее одиночество, приступы депрессии и чувство крайней уязвимости - от них она защищается работой. Ее кредо: "Я работаю, следовательно, я существую".

Образ, который подчинил душу

Любимейшей ролью Марии становится Медея - возлюбленная мореплавателя Язона, охотника за золотым руном, пожертвовавшая ради него отцом, братом и детьми и в конце концов преданная этим непостоянным героем, женившимся на другой. Медея из мифа - чародейка, страстная, безудержная и страдающая, идущая на любые жертвы, только бы остаться с Язоном. Впервые Каллас поет главную партию этой малоизвестной оперы в "Ла Скала" в 1953 г. Дирижировал Леонард Бернстайн, так прокомментировавший ее исполнение: "Публика была без ума. Каллас? Она была чистое электричество". Это живое электричество, заряд великой драматической силы Каллас, позволило тому же Бернстайну впоследствии сказать о ней: "Она была не большая актриса, а великолепная индивидуальность". То же самое имел в виду ее менеджер студии звукозаписи Джеймс Хинтон, когда говорил о подлинности ее исполнения: "Те, кто слышал ее только в записи... не могут вообразить общую театральную жизненность ее натуры. Как певица она очень индивидуальна, и голос ее так необычен по качеству звучания, что легко понять: не всякое ухо может услышать это".
Каллас, певшая партии Травиаты, Ифигении, Нормы, где одним из ключевых слов к пониманию этих страдальческих образов было слово "жертва", в Медее не просто играет, она так живет. Если те роли были близки ей по духу, то Медеей она родилась. Можно сказать, что не она нашла эту роль, а рок и судьба преданной и поруганной Медеи, лишившейся всего, отыскала ее еще в начале жизни. Каллас не надо ничего придумывать: "Я видела Медею так, как я ее чувствовала: горячую, внешне спокойную, но очень сильную. Счастливое время с Язоном прошло, теперь она раздираема страданиями и яростью".

Миф претворяется в жизнь

И Каллас принимается наконец воплощать всю силу этого образа в действие. Она встречает своего Язона - Аристотеля Онассиса, прожигателя жизни, греческого миллиардера. Человек он был никакой - и мы никогда бы о нем ничего не узнали, если бы не его бурный роман с Каллас, завязавшийся на борту яхты "Кристина" в 1959 г. Брак Каллас с Менеджини распался. Она бросает все и идет за своим Язоном, "поившим ее из ладоней на борту яхты горьким греческим вином". И, похоже, она идет за ним не по собственной воле - она наконец попалась в тиски рока, рока в том значении, которое существует в греческой трагедии, - когда герою, совершившему преступление против богов, нет прощения и, жертвуя всем, он под конец жертвует жизнью.
Онассис развелся с женой, но на просьбы Марии связать их судьбы отвечал скандалами и отказом. Из последовавшей затем жалкой попытки все же заключить брак как должно ничего не вышло. Оскорбленная чуть ли не у самого алтаря унижающими ее словами Онассиса, Каллас отказывается венчаться. В Далласе во время исполнении партии Лючии у Марии срывается голос. Она не может взять верхов, и весь зал с ужасом ждет, чем кончится дело, когда Каллас, отчаянно борясь, снова начинает арию с того же места. Газеты злорадствуют. 11 сентября 1961 г., исполняя арию Медеи в "Ла Скала", Мария чувствует, что голос отказывается ей повиноваться.


Мария Каллас и Аристотель Онассис, 1960 г.

Карьера Марии, с таким блеском начатая, внезапно срывается в пропасть. Она уже почти не задействована в театральной жизни. Дело близится к трагической развязке. В 1968 г. Онассис женится на Жаклин Кеннеди, вдове президента, брак с которой был престижным и поднимал Аристотеля в глазах света еще выше. Роман с Каллас был неудобен и мучителен. Каллас, ведомая роком, боясь потерять Аристо, забеременев от него, убивает собственного ребенка - делает аборт. Все явственней проступает ее обреченность на страдания и смерть.
Когда посланец Онассиса появился у Каллас с сообщением о его свадьбе с Жаклин Кеннеди, Мария произносит слова, прозвучавшие как реплика древнегреческой трагедии: "Боги будут справедливы. Есть на свете правосудие". Как и подобает, пророчество исполнилось. Единственный сын Онассиса погиб в автокатастрофе вскоре после аборта Каллас, а дочь умерла после смерти отца, в 1975 г. Все происходит само собой - и Каллас теряет свой божественный голос.
В одном из страдальческих писем к Аристотелю она пишет: "Ты не верил, что я могу умереть от любви. Знай же: я умерла. Мир оглох. Я больше не могу петь. Нет, ты будешь это читать. Я тебя заставлю. Ты повсюду будешь слышать мой пропавший голос - он будет преследовать тебя даже во сне, он окружит тебя, лишит рассудка, и ты сдашься, потому что он умеет брать любые крепости. Он отомстит за меня, за мой прилюдный позор, за мое теперешнее одиночество без ребенка, которого так поздно дал Бог и которого ты - Ари, ты! - заставил меня убить..."

Трагический финал и торжество дара



Трагедия подходила к концу. Онассис умирает в 1975 г. в американской больнице. После своего брака он тщетно и неуклюже пытался встретиться с Марией, даже обещал развестись с женой и жениться на Марии, но все напрасно. Через два года после его смерти в ночь на 17 сентября Мария Каллас умерла в своей парижской квартире. Ей было всего пятьдесят четыре года. Врачи засвидетельствовали сердечный приступ. Об истинной причине смерти остается только догадываться, потому что, как часто бывает в подобных случаях, версию самоубийства со счетов сбрасывать нельзя. Завещания не нашли, и все ее состояние - 12 миллионов долларов - по иронии все той же судьбы перешло к оставленному мужу и к матери, которая была все еще жива.

Паоло Пазолини, в фильме которого Каллас играет последнюю и определяющую роль всей своей жизни - Медею, так говорил о ней: "Вот женщина, в каком-то смысле самая современная из женщин, но в ней живет древняя женщина - странная, мистическая, волшебная, несущая в душе ужасное смятение". И эти слова, пожалуй, можно поставить эпиграфом к жизни Марии Каллас, воплотившей, по выражению газет, "голос столетия". Она унесла тайну своей мифической силы и прелести в могилу, но оставила нам бессмертное, как всякий архетип, свидетельство о власти судьбы, силе дара и покорности бессознательному влечению к трагедии.

Надежда Муравьева

Похоронная служба состоялась в Греческой православной церкви на Рю Жорж Бизе. Тело Каллас предали земле на кладбище Пер-Лашез. Через три месяца могила была разорена, останки похищены - и найдены несколько часов спустя в дальнем углу кладбища. В 1979 году прах самой известной на планете гречанки был развеян над Эгейским морем. А вместе с ним - тайны ее жизни и смерти. Остались только записи ее божественного голоса, от которого мир до сих пор сходит с ума.


предлагаю прослушать в исполнении этого божественного голоса Ave Maria И-С. Баха

http://www.youtube.com/watch?v=N6jtO5-Q0YY&feature=related
 
DiademaДата: Понедельник, 09.04.2012, 23:42 | Сообщение # 8
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline
Solitary-Star, изумительно красивый голос!

А я продолжу галерею знаменитых одесситов....

Граф Воронцов


Томас Лоуренс. Портрет Михаила Семеновича Воронцова

«Веди жизнь такую, чтобы все сокрушались о твоей смерти». Такова была отцовская заповедь на совершеннолетие и заповеди этой будущий Светлейший князь, генерал-фельдмаршал, генерал-адъютант, а тогда еще просто Мишель Воронцов следовал всю свою жизнь.

Юный Михаил принадлежал к роду, возвышением своим обязанному Михаилу Илларионовичу, способствовавшему восшествию на престол императрицы Елизаветы Петровны. Ценя преданность и честность Воронцова, императрица отдала за него свою двоюродную сестру - графиню Анну Карловну Скавронскую, дочь Карла Самуиловича Скавронского, брата императрицы Екатерины I, и возведя Воронцова в чин генерал-поручика 28 лет от роду. Также заслуги старого, но по началу незаметного рода, числящегося уже почти тысячу лет в России и поднявшегося в XVI веке, оценил и император германский Карл VII, возведя 27 марта 1744 года занимавшего пост вице-канцлера Михаила Илларионовича Воронцова с братьями в графское достоинство. В 1744 он же, Михаил Воронцов, был пожалован чином действительного тайного советника, сделан вице-канцлером, а в 1758 году - канцлером, и до самого вступления на престол императора Петра III пользовался своим высоким положением. Девиз на родовом гербе Воронцовых был: "Вечно непоколебимая верность".
Сам по себе род был таков, что, фактически, каждый четвертый его представитель по мужской линии достоин занесения в энциклопедию. Также по праву попала туда и одна особа противоположного пола.
Отец Михаила Семеновича - граф Семен Романович, генерал-аншеф от инфантерии, служил в армии под началом Румянцева-Задунайского, а впоследствии был русским послом при английском дворе в течение сорока с лишним лет. Дядя, граф Александр Романович, известен как замечательный государственный человек. При Екатерине II он был действительным тайным советником, сенатором и президентом коммерц-коллегии, а при императоре Александре Павловиче занимал должность государственного канцлера и министра иностранных дел. Младшая сестра Семена Романовича и Александра Романовича Екатерина Романовна была за князем Дашковым и, овдовев, состояла президентом двух (!) академий (наук и Российской), отличалась умом и эрудицией.


Неизвестный художник. Портрет М. С. Воронцова в детстве

Будущий Светлейший князь родился 18 мая 1782 года. Четырех лет от роду был записан в лейб-гвардии Преображенский полк капралом, а в 1801 г. поступил в полк подпоручиком. В конце 1803 г. находился волонтером на Кавказе и сражался с горцами и иранскими войсками. Тут и начинается отсчет его блистательного воинского послужного списка.
За отличие при взятии Эривани 28 августа 1804 года награжден орденом Святого Георгия 4-ой ступени. В 1805 году участвовал в походе в Ганновер, в 1806-1807 годах сражался с французами в Польше и Восточной Пруссии и за отличие под Пултуском произведен 10 января 1807 года в полковники.

В 1807 году молодой офицер назначен командиром 1-го батальона Преображенского полка, а в 1809-ом отбыл в Дунайскую армию, где участвовал в боевых действиях с турками, будучи командиром Нарвского мушкетерского полка. 29 сентября 1809 г. из полковников лейб-гвардейского Преображенского полка назначен шефом Нарвского мушкетерского полка, а за храбрость при штурме Базарджика пожалован в генерал-майоры. За взятие Виддина был удостоен ордена Святого Георгия 3-ей ступени. В 1812 году, во время компании Наполеона, командовал 2-й сводно-гренадерской дивизией в армии Петра Багратиона и сражался под Салтановкой, Смоленском и Бородином, где был ранен пулей в ногу. Поднявшись после ранения на ноги и вернувшись в строй, Михаил командует авангардом 3-й армии и 8 февраля 1813 года уже (!) пожалован в генерал-лейтенанты, а с августа того же года находился в Северной армии под Гросс-Беереном, Денневицем, Лейпцигом и Касселем. В 1814 году отличился под Краоном и был удостоен ордена Святого Георгия 2-ой ступени. После войны командовал 12-й пехотной дивизией, затем в чине генерал-адьютанта с 1815 года по 1818 год возглавлял русский оккупационный корпус во Франции. После возвращения в Россию командовал 12-й пехотной дивизией, а 19 февраля 1820 года назначен командиром 3-го пехотного корпуса.


Дж. Доу. Портрет М. С. Воронцова

Следующим местом службы блестящего офицера, на наградном списке которого 24 высокие награды, стала Одесса.
В мае 1823 года выдающийся военачальник был назначен Новороссийским и Бессарабским генерал-губернатором. Офицер, мечтавший посвятить себя мирному труду. Получил широкое поле для кипучей деятельности и имел для этого большой опыт. На принадлежащих ему фабриках впервые в России были внедрены «англицкие» паровые станки, выписанные из Англии, а первые в России «голландские» сыры производились в его имениях. Кстати, слывя либералом, хотя и был блистательным придворным и монархистом по складу гражданского сознания, был знаком с преддекабристскими движениями и впервые в русской армии издал пособие для обучения грамоте нижних чинов, а также сборник стихов и басен русских поэтов для солдатского чтения. Кстати, известен случай, когда Воронцов во время Кавказской кампании приказал выбросить с подвод свое имущество, чтобы погрузить на них для раненых солдат, а позже, во Франции, чтобы рассчитаться за шампанское и карточные долги своих офицеров, оплатил все их долги лично, практически разорившись, однако сохранив честь не только свою как командира, но и России и ее армии.

Вообще то Одессе везло на первых людей города, людей незаурядный и влюбленных в свое детище. Однако не всем было ко двору, что городом и краем правят иностранцы и когда граф Воронцов занял пост Новороссийского генерал-губернатора, кое-кто вздохнул с облегчением, дескать, «на Одессу, насквозь пропитанную иностранщиной, наденут русскую узду». В частности, известный мемуарист Франц Вигель писал по этому поводу: «Захотели, наконец, чтобы Новая Россия обрусела, и в 1823 году прислали управлять ею Русского барина и Русского воина».

Бесспорно, Михаил Семенович был и русским барином и русским воином, но происхождение вовсе указывало на его неприятие свего, что не имело славянских корней. Воспитание он получил европейское и такой патриотизм был ему чужд. К тому же граф был человеком не только образованным, но и умным, что приходится признать, невзирая на нелестные отзывы о нем Александра Пушкина.
«Полумилорд, полукупец,
полумудрец, полуневежда,
полуподлец, но есть надежда,
что будет полным наконец».

Бесспорно, гениальная звезда российской поэзии имела право на собственное мнение, да и, собственно говоря, по разным причинам не любили они с Воронцовым друг друга. Однако, претендуя на объективность, следует отдать должное этому выдающемуся государственному деятелю, годы правления которого справедливо называют «золотым веком Одессы». Да и сам Пушкин признавал таланты Воронцова, «путаясь в показаниях». Ведь слова «там все Одессой дышет» многого стоят.

Собственно, в должности губернатора Михаил Воронцов не оправдал надежд радетелей национальной идеи, ведя ту же политику, что его предшественники-иностранцы и считая истинным выражение «Чего недостает дома, то заемлется немедленно из чуждых стран». Кстати, в речи над гробом Светлейшего при его погребении архиепископ Херсонский Иннокентий отметил, что «Для многих новых предприятий недостает туземных делателей – почивший не медлит призвать их отовсюду, употребляя для сего даже собственные средства; а в числе призванных на время, многие, будучи обласканы, успокоены и привязаны к новой стране самыми успехами своими, остаются у нас навсегда».
Став генерал-губернатором Новороссии, Михаил Воронцов поднял экономику края на недосягаемую высоту, придав промышленности и сельскому хозяйству мощнейший импульс к развитию. Также пристальное внимание губернатор уделял развитию науки, просвещению и культуре, основав одной из первых газет Юга Российской империи - «Одесского вестника», который, к слову, издается и поныне. Именно при нем в Одессе открылась вторая в России после Санкт-Петербурга Городская публичная библиотека, было налажено книгоиздание, в том числе и на украинском языке.
Отдельно стоит отметить социальные взгляды князя и его заботу об «иноверцах»: татарах, евреях, караимах. Его позиция не может не восхищать. Примером деятельности Воронцова в области межнациональных отношений стоит указать его отношение к евреям. Доротея Атлас в книге «Старая Одесса. Ее друзья и недруги» пишет: «Желая оживить торговлю края, князь принял евреев под свое покровительство. Он обратил внимание на поднятие умственного и нравственного уровня одесских евреев. Были открыты еврейские общественные школы для детей обоего пола, главная синагога, молитвенные дома и больница».
Губернатор предпринимал «меры для изыскания средств», «по высокому эстетическому вкусу начертил план синагоги» (кстати!), «прилагал особенное попечение о больнице». Стараясь поднять значение еврейского населения в глазах русского общества, он добился посещения синагоги императрицею Александрой Федоровной и позже, по его же предложению, император Николай с наследником престола «осматривал в подробности» еврейские школы и больницу.
В итоге планы Воронцова удались и в Одессу стала переезжать австрийская еврейская интеллигенция и крупные негоцианты с солидными капиталами. Они приобретали недвижимую собственность, открывали торговые дома. В 1850-х в Одессе существовали еврейские фирмы, делавшие миллионные обороты.

Отдельной страницей в истории Одессы и не менее значимым эпизодом в биографии князя, который ярко характеризует его, стал 1843 год, когда был создан проект о разделении всех живущих в России евреев на два класса: полезных и бесполезных. Полезными предполагалось называть купцов третьей гильдии, цеховых ремесленников, земледельцев и тех мещан, которые владеют недвижимым имением, приносящим известное количество годового дохода, а все прочие евреи должны были признаваться бесполезными и подлежали репрессиям с целью склонения их к выбору отрасли «пропитания» с целью признания их «полезности». Также предполагалось выселить евреев из местечек в большие города без права выезда и обложить их тройной рекрутской повинностью. Одним словом, очередное проявление «лютой любви» российского менталитета к евреям. Однако умное противостояние Михаила Семеновича, который писал, что «самое общее название «бесполезных» для нескольких сотен тысяч людей, по воле Всевышнего издревле живущих в Империи, и круто, и несправедливо; но если и принять сие название для некоторого количества евреев, то и тогда разделение, мне кажется, должно быть другое». По его мнению, которое граф не смутился озвучить в докладе, отмечено, что в проекте министерства «остается бесполезным многочисленное сословие раввинов и других духовных законоучителей и получивших ученую степень, которые бесспорно и самим правительством считались полезными».
Также, «рассуждая беспристрастно, нельзя не удивиться, что все сии многочисленные торговцы считаются бесполезными и, следственно, вредными, тогда как они мелким промыслом, без всякого сомнения, помогают, с одной стороны, промышленности сельской, а с другой – торговой, и то в провинциях польских, где национального мелкого купечества никогда не было и теперь не находится», писал губернатор, вежливо указывая на «тактичность» слова бесполезный по отношению к целому народу и аккуратно подчеркивая глупость проекта.
«Смею думать – резюмирует генерал губернатор Новороссийского края, – что худые последствия будут неизбежны если мера сия примется во всей строгости; смею думать, что мера сия и в государственном виде вредна и жестока. С одной стороны отымутся сотни тысяч рук, помогающих мелкой торговой промышленности в провинциях, где заменить их нет и долго не будет возможности; с другой же – плач и вопли столь огромного числа несчастных, которых постигнут печальные действия сей меры, будут служить порицанием и у нас, и за пределами России».
Воронцова убедил авторов проекта о полезных и бесполезных евреях и переселение не состоялось, так же как не состоялись благодаря графу и другие драконовские проекты.

Что касается непосредственно Одессы, то она при Михаиле Семеновиче стала третьим после Санкт-Петербурга и Москвы городом Российской империи. В 1840 году население молодой Одессы по численности превышало почти на треть население древнего Киева, а доходы в городской бюджет были примерно равны суммарным доходам всех остальных тогдашних городов на территории Украины той эпохи.

Наступил 1844 год и Воронцов указом Николая I назначен наместником Кавказа и главнокомандующим русскими кавказскими войсками с сохранением за ним Новороссийского генерал-губернаторства. «Проявив себя как искусный дипломат, Воронцов добился добровольного присоединения значительной части дикого и феодального тогда Кавказа к Российской империи», пишут историки.
В 1845-1852 годах, назначенный главнокомандующим всех войск на Кавказе и наместником кавказским, он, исполняя волю государя, берет столицу непокорного Шамиля аул Дарго и принуждает мятежников перейти к глухой обороне. Тогда то он получает титул князя, а затем и Светлейшего князя.
В 70 лет князь Воронцов просит об отставке, которая была принята. В высшем воинском звании России — фельдмаршальском, а также в статусе члена Государственного Совета на протяжении последних 30 лет, Михаил Семёнович Воронцов скончался 6 ноября 1856 года. После его смерти, 27 апреля 1867 года 3-му пехотному Нарвскому, а 19 июля 1903 г. 79-му пехотному Куринскому полкам в честь заслуг покойного пожаловано его имя, поскольку Воронцов был шефом Нарвского егерского полка с 29 марта 1836 года, а шефом Куринского егерского полка – с 8 июля 1845 года.

«Его деятельность во благо Одессы столь велика, что не хватит страниц романа. Учреждает газету «Одесский вестник» и сегодня выходящую в городе, первую в Одессе городскую публичную библиотеку, которой дарит сотни книг. Открыл Институт благородных девиц. Создал Городской музей и «Общество развития сельского хозяйства Южной России», открыл в Одессе училище для глухонемых, училище восточных языков и в Херсоне — училище торгового мореплавания. При Воронцове в Одессе появилось уличное освещение и водопровод, улицы выкладывались камнем, строились пароходы, развивалось виноградарство и земледелие, возводились больницы и приюты для неимущих. Это малая часть того, что сделал Воронцов для города, который очень любил», отзываются о великом гении Михаила Семеновича его библиографии и историки-краеведы. И ему платили взаимностью. О жизненном кредо графа Михаила Воронцова убедительно говорят сказанные им слова, которым он следовал всю жизнь: «Люди с властью и богатством должны так жить, чтобы другие прощали им эту власть и богатство».

Над надгробной плитой Воронцова находилось изображение ангела, явившегося женам-мироносицам у гроба Иисуса Христа со словами «Его нет здесь: он воскрес!». Этот символ установила над его могилой княгиня Елизавета Ксаверьевна. Она надолго пережила мужа и, прожив 88 лет, умерла в 1889 году.


П. Ф. Соколов. Портрет Е. К. Воронцовой

В годы управления Новороссией эта хрупкая женщина помогала своему супругу в его делах и сама делала посильный вклад в развитие города и его социальной сферы. Под её патронажем в Одессе были созданы Дом презрения и училище для глухонемых девочек, в самом доме Воронцовых располагалось Одесское императорское общество истории и древностей. К сожалению, сама прямая линия рода Воронцовых практически угасла после князя, поскольку родительская судьба супругов Воронцовых сложилась не очень счастливо. Четверо из шести их детей умерли в раннем возрасте, сын Семён был бездетен, и только сыну дочери Софии Павлу, по специальному дозволению было суждено продолжить фамилию Воронцовых.
Вообще, говоря о роли князя в становлении Одессы нельзя не упомянуть более обширно о сего супруге. Княгиня Елизавета Ксаверьевна, урожденная Воронова посвятила лучшие годы своей жизни, много, долго и плодотворно трудилась на благо Одессы.


Ж.Э.Тельчер. Портрет Е. К. Воронцовой

Родилась она в семье коронного гетмана польского, генерала от инфантерии, графа Ксаверия Браницкого. Мать Елизаветы - урожденная графиня Энгельгардт, любимая племянница Григория Потемкина, пользовалась особым вниманием императрицы Екатерины П. В детстве Елизавета, живя при строгой матери в деревне, получила прекрасное образование и воспитание, и уже пятнадцати лет, благодаря близости семьи ко двору, была удостоена звания фрейлины. Во время первого заграничного путешествия познакомилась с боевым генералом графом Михаилом Семеновичем Воронцовым и 20 апреля 1819 года в Париже в православной церкви состоялось их венчание. Ей шел тогда двадцать седьмой год, ему - тридцать седьмой.
Кстати, Екатерина II, выразив свое согласие на брак, писала отцу Михаила Семеновича: «Молодая графиня соединяет все качества выдающегося характера, к которому присоединятся все прелести красоты и ума: она создана, чтобы сделать счастливым уважаемого человека, который соединяет с нею свою судьбу».
В начале 1820 года Елизавета Ксаверьевна родила дочь, умершую через несколько дней. Стремясь как-то смягчить горечь утраты, молодая чета часто меняет место жительства: Москва, имение Воронцовых в селе Андреевское, несколько раз посещали имение Браницких в Белой Церкви, бывали в Италии, Париже, Англии, а потом направилисьв Петербург.
7 мая 1823 года Михаил Семенович получил назначение Новороссийским генерал-губернатором и полномочным наместником Бессарабской области. Начался новый, длительный одесский период в жизни Елизаветы Ксаверьевны. И все эти долгие годы она была в центре одесского общества и не только в связи со служебным положением мужа, но и по своим личностным качествами. Елизавета Ксаверьевна оставила неизгладимый след среди современников. «Графиня Воронцова полна живой и безусловной прелести. Она очень мила…», пишет княгиня Смирнова и ей вторит Раевский: «Она очень приятна, у ней меткий, хотя не очень широкий ум, а ее характер - самый очаровательный, который я знаю».


Дж. Хейтер. Портрет Е. К. Воронцовой

Небольшого роста, с чертами несколько крупными и неправильными, графиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова была, тем не менее, одной из привлекательнейших женщин своего времени. И поклонников у нее было достаточно. Кстати. Вот и ответ, откуда появился пушкинский «полумилорд».
Более чем полувековая жизнь Елизаветы Ксаверьевны в Одессе - это огромнейшее число добрых дел, хорошо известных в городе и навечно оставшихся в его истории. Прежде всего - ее благотворительная деятельность, в которой она объединила идеей помощи страждущим самых достойных женщин города. Первые же итоги и этой деятельности были по достоинству оценены императором Николаем I в Высочайшей Грамоте на имя жителей Одессы за попечение, оказанное ими при снабжении армии всем необходимым, во время русско-турецкой войны 1828-1829 годов, за устройство госпиталей для раненых и больных воинов.

Капитал созданного ею Общества призрения и милосердия постоянно пополнялся как за счет коммерческой деятельности, так и частных пожертвований, в первую очередь самой Елизаветы Ксаверьевны, которая, кстати, за годы в Одессе направила на благотворительность просто астрономическую по тем временам сумму – более 3 миллионов царских рублей. Женское благотворительное общество явилось «рассадником благотворительных учреждений в Одессе». Так, после Крымской войны, когда многие были разорены, и в городе царила вопиющая нужда, был организован просуществовавший более 28 лет «Комитет попечения о бедных», призревший зимой 1856-1857 годов более 3 тысяч человек, в том числе 1200 христиан и 260 еврейских семей.
«Ты человек - этого достаточно. Ты беден - более чем достаточно. Ты дитя моего Бога» - вот истина, которую она исповедовала всю жизнь.
После смерти в ноябре 1856 года супруга, оставшись на постоянное жительство в Одессе, Елизавета Ксаверьевна отошла от светской жизни, уделив время семейному архиву. Кстати. современники утверждают, что часть архива она уничтожила. Она полностью посвятила себя благотворительности, оказанию помощи и поддержки тем, кто в этом больше всего нуждался.
«Она имела только одно служение - служение Богу, один долг - долг сердца и повиновалась одному голосу - голосу милосердия. И везде, где вздыхал бедняк - появлялась она. Где стонал больной - помогала она. Где раздавались жалобы вдовицы - она являлась утешительницей. Где плакала сирота – она осушала ее слезы. Где стыдливая нищета конфузливо пряталась от глаз людских - там отыскивал ее являлся на помощь ей небесный ангел, называемый Елизавета Воронцова» - так охарактеризовал благотворительную деятельность Елизаветы Ксаверьевны одесский городской раввин доктор Швабахер в речи в воспоминание покойной.
Многогранная общественная деятельность Елизаветы Ксаверьевны была увенчана высшей наградой Российской империи орденом святой Екатерины или Освобождения 1 степени. Его девиз «За любовь и Отечество» был написан на знаках ордена серебряными буквами на красной ленте с серебряной каймой и золотыми буквами - на серебряной восьмиконечной звезде.

Преклонный возраст и болезненное состояние заставили Елизавету Ксаверьевну сложить с себя полномочия председательницы женского благотворительного общества, которому посвятила 43 года самой полезной и плодотворной деятельности. Скончалась светлейшая княгиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова 15 апреля 1880 года.
В пятницу же, 18 апреля городской голова Григорий Маразли получил телеграмму на имя сына Елизаветы Ксаверьевны, светлейшего князя Семена Воронцова от министра Двора Его Величества графа Адлерберга, в которой сообщалось о последовавшем разрешении на погребение праха Елизаветы Ксаверьевны Воронцовой в Одесском кафедральном соборе, где ранее был похоронен ее муж.
Такой, чести Елизавета Ксаверьевна удостоена не случайно и не только потому, что она была сиятельной особой. Этот редчайший случай погребения женщины в кафедральном соборе, убедительно подтверждает факт того, что Елизавета Ксаверьевна Воронцова - возвышенная христианка.
В церемонии перенесения тела усопшей из дворца в собор, приняли участие родные и близкие княгини, высшие военные и гражданские руководители, члены городской управы и гласные думы во главе с городским головой, все городское духовенство, воспитанники Михайло-Семеновского сиротского дома, многочисленные жители Одессы.

В ряде источников, в том числе посвященных Спасо-Преображенскому собору в Одессе, сохранились описания захоронения там Елизаветы Ксаверъевны. Находилось оно рядом с могилой ее мужа, у той же алтарной стены внутри Трапезной церкви. Памятником служила скромная мраморная плита с надписью: «Княгиня Елизавета Ксаверьевна Воронцова. Родилась 8 сентября 1792 года, с кончалась 15 апреля 1880 года» и словами, взятым из Евангелия: «Блаженни милостiи, яке тiи помиловани будут».
Рядом с храмом в первые же пять лет после смерти графа фельдмаршала Воронцова был поставлен ему памятник. На него жертвовали император и вся августейшая фамилия, военное, морское и духовное ведомства, 56 губерний от западных до восточных границ государства. Кто сколько мог, от тысяч рублей до копеек, но от души. На цоколе памятника поместили слова «Светлейшему князю Воронцову от благодарных жителей».

Увы, в советское время о Михаиле Воронцове основная масса людей судила лишь по пушкинской эпиграмме, а в популярное исторической литературе его выставляли как царского сатрапа, реакционера, душителя свободы. Однако стоит отметить одну интересную, на мой взгляд, вещь. В «сталинской» от 1951 года Большой Советской энциклопедии указано:
«Воронцов. Михаил Семёнович, князь, (1782 — 1856) — русский военный и государственный деятель, генерал-фельдмаршал; монархист, признававший необходимость уступок буржуазному развитию. В 1806 — 14 участвовал и отличился в войнах с наполеоновской Францией (портрет его располагается в первом ряду знаменитой галереи Зимнего дворца, посвященной героям войны 1812 года — В. Л.). В 1815 — 18 командовал русским оккупационным корпусом во Франции. В 1823 — 44 был генерал-губернатором Новороссии и наместником Бессарабской области. Осуществил ряд буржуазных мероприятий, содействовавших развитию земледельческой и промышленной деятельности на юге России (умножение хлебных культур, улучшение виноделия, разведение тонкорунных овец, улучшение транспорта, создание Общества сельского хозяйства Южной России и пр.)...». Не правда ли, отнюдь и не веет презрением. Скорее – признанием.

Но это было позже. А за 30 лет до этого в Одессе были четыре года гражданской войны, жертвы, террор. Собор, в котором покоился прах супругов Воронцовых, не подвергался ограблению ни при красных, ни при белых и только при установившейся советской власти, Собор стал вызывать ненависть новых хозяев, а печально известный указ Троцкого об изъятии церковных ценностей положил начало его разграблению.
Захоронения Воронцовых также были разграблены, а останки выброшены из храма на Слободку у кладбищенской стены, тянувшейся к Кривой Балке. По одной версии, старушки похоронили все, что осталось от Воронцовых. Уже после Великой Отечественной войны какие-то водитель подъемного крана и шофер грузовой машины по своей инициативе завезли туда плиту, сохранившуюся на территории Воронцовского дворца, в последствии Дворца молодежи имени пионера-героя Яши Гордиенко. По другой версии, перезахоронил Воронцовых шофер Никифор Яровой, за что и был расстрелян и сброшен в общую могилу на Втором христианском кладбище. По третьей версии, останки Воронцовых захоронены доцентом института им. Сталина Дмитриевым и он же поставил на могилах кресты и ограды.
А на месте собора поставили памятник «отцу народов». Однако памятник генералиссимусу Сталину на Соборной площади в 1961-м году снесли, а спустя 40 лет там вновь поднялись стены собора, в нижнем храме которого вновь упокоилась чета, столь многое сделавшая для Одессы.


Добавлено (09.04.2012, 23:42)
---------------------------------------------
Воздвигнуть памятник Воронцову в Одессе сразу после кончины Михаила Семеновича Воронцова в 1856 году предложил на экстраординарном собрании Императорского общества сельского хозяйства Южной России его вице-президент граф М.Д. Толстой. Предложение было единогласно принято и вскоре одобрено императором Александром ІІ, который был первым, кто внес в фонд строительства памятника три тысячи рублей из собственных средств.
По предложению членов общества сельского хозяйства памятник должен был состоять из пьедестала, бронзовой статуи и трех барельефов, изображающих битву под Краоном, взятие Варны и сельское хозяйство и торговлю, которые бурно развивались под покровительством Воронцова. Должна была присутствовать и соответствующая надпись.

Множество людей приняло участие в сборе денег на сооружение монумента. Первоначально было собрано 37000 рублей, причем взносы были от нескольких тысяч до нескольких рублей. Пожертвования поступали и в процессе изготовления памятника. Пожертвования поступали из всех уголков Российской империи.
Проект памятника был заказан мюнхенскому скульптору Фридриху Бруггеру. Его творчество было известно во многих странах Европы, в том числе и в России. Фридрих Бруггер принимал участие в работах по установлению памятника Воронцову на Соборной площади, присутствовал на его открытии. Архитектор Ф. Боффо определил его место на площади и руководил работами по установке.
Все бронзовые части были заказаны в Германии, где работы велись под наблюдением русского посланника в Мюнхене тайного советника Северина. Статую Бруггер выполнял, ориентируясь на известный портрет Воронцова работы прусского художника Франца Крюгера. Он написал портрет Воронцова в 1853 году. Это самое позднее по времени изображение светлейшего князя. Современники отмечали поразительное сходство, которого добился скульптор.
Трудности возникли с пьедесталом. Решено было изготовить его из твердой породы, добываемой в Крыму. Исполнить пьедестал взялся севастопольский купец первой гильдии П.А. Телятников, но при этом поставил одно условия: поручить ему это дело не как подрядчику, а как члену комитета. Более того, когда суммы, выделенной комитетом на добычу и обработку камня, оказалось недостаточно, Телятников предложил восполнить дефицит из своих собственных средств. 11 глыб для сооружения пьедестала были взяты из Артека, имения тайного советника Потемкина, близ Аю-Дага. Наименьшая из них была весом в 200 пудов (3200 кг). Транспортировка их оказалась делом еще более трудным, чем добыча. Три месяца каменные глыбы перетаскивали к морскому побережью для погрузки на судно. Для того чтобы проложить дорогу, взрывали скалы, забрасывали камнями и деревьями овраги. Постоянно этим делом занималось до 70 человек, а иногда, на особо трудных участках пути, число рабочих удваивалось.
Постоянная зыбь у южных берегов Крыма задерживала погрузку камней на баржу. Необходимо было дождаться штилевых дней.
Глыбы нельзя было грузить в трюм. В связи с этим судно на пути в Одессу подвергалось большой опасности, тем более что в период морского перехода неожиданно налетал сильный ветер. И все же, буксируемая больших пароходом «Александр», нанятым у Российского общества пароходства и торговли, баржа благополучно прибыла в Одесский порт. Огромных усилий стоила доставка каменных глыб на Соборную площадь. Но дело было сделано.
9 ноября 1863 года, через 7 лет после кончины М.С. Воронцова, при большом стечении народа, в Одессе был открыт памятник генерал-губернатору Новороссийского края и Бессарабской области, генерал-фельдмаршалу Светлейшему князю Михаилу Семёновичу Воронцову. Состоялся молебен. Произносились речи. Гремел салют. Памятник сразу «прижился», быстро стал достопримечательностью Одессы, помнившей деяния Воронцова. Размер скульптуры: 3,2х1,6х0,9 м. Размер постамента: 4,9х1,9х1,9 м.
Надпись на памятнике гласила: «Светлейшему князю Михаилу Семеновичу Воронцову благодарные соотечественники 1863 года».

Однако через семьдесят лет, уже при советской власти, памятник пытались разрушить. Сначала была сбита надпись от благодарных соотечественников и заменена пушкинской эпиграммой:
«Полумилорд, полукупец,
Полумудрец, полуневежда,
Полуподлец, но есть надежда,
Что будет полным наконец».

Этого показалось мало. Памятник решили снести. Пригнали гусеничный трактор, на статую набросили мощную железную цепь. Трактор тронулся, цепь натянулась и... разорвалась. А Воронцов остался стоять на пьедестале. Уже в послевоенное время, слова пушкинской эпиграммы были с памятника убраны и заменены надписью «Воронцов».



10 ноября 2005 года состоялось перезахоронение М.С. Воронцова и Е.К. Воронцовой в восстановленном Спасо-Преображенском соборе. К этой дате была возвращена и первоначальная надпись на памятнике.


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Вторник, 10.04.2012, 11:16 | Сообщение # 9
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
Diadema, Спасибо большое! Богата одесская земля на великих людей. Надеюсь прочитать еще о знаменитых одесситах.
 
DiademaДата: Вторник, 10.04.2012, 22:40 | Сообщение # 10
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline
Solitary-Star, Одессе очень повезло с основателями. Знакомьтесь еще с одной очень яркой и неординарной личностью, именем которой названа самая знаменитая улица Одессы.



Историю пишут люди. А история помнит тех, кто ПИСАЛ ее. Так и история Одессы формировалась не только событиями той эпохи, но и теми, кто эти события делал. И не только в Российской Империи и ее южных краях.
Одесса знаменита своими людьми. И пусть они не всегда волею судьбы оказывались ее уроженцами, детьми ее улиц, но их роль в формировании того, что ныне зовут Одессой-мамой, от этого не уменьшается.

Дата, когда в одной из благородный семей Италии, в Неаполе, родился дон Хосе (Иосиф) де-Рибас-и-Бойонс, к сожалению, точно не известна. Ряд историков заявляет, что этим днем было 6 июля 1749 года. Однако ряд других источников ссылается на другие же даты. В частности, в одном из сохранившихся до наших дней семейных документов указано 13 ноября того же года.

Детство и отрочество Иосифа малоизвестны историкам и библиографам, однако некоторые вывод можно сделать и самостоятельно. Детские годы будущего адмирала прошли при дворце, поскольку его отец был испанским дворянином родом из Барселоны, 19 лет служил у короля обеих Сицилий Фердинанда IV директором Министерства государственного управления и военных дел, а мать - Маргарита Плюнкет – являлась уроженкой благородной ирландской фамилии Дункан. Его гувернеры вспоминали, что «мальчик отличался от своих сверстников чересчур живым воображением, ясным умом, страстностью натуры и нетерпеливостью характера». Его образование впоследствии позволило на равных общаться со многими блестящими умами той эпохи. О молодом доне Хосе говорили как о необычайно умном, хитром, ловким, осторожном и при этом крайне обаятельном человеке, блестящим мастере интриги и исключительно отважном, бесстрашном и благородном дворянине.
В 16 лет де Рибас был произведен в чин подпоручика Самнитского пехотного полка.

В 1769 году проездом из Ирландии в итальянский Ливорно он познакомился с начальником российских войск и флота на Средиземном море графом Орловым-Чесменским, который ему предложил перейти на русскую службу. Вероятно, тогда, на набережной крупного портового города будущий адмирал и первый градостроитель Одессы почувствовал "ветерок судьбы" и до самого 1774 года – до заключения «Кучук-Кайнарджийского мира» между Россией и Турцией де Рибас служил волонтером на флоте. Уже тогда он отличился как военачальник. В 1770 году при Чесме он как командир зажигательного брандера должен был проникнуть основную группу турецкого флота и, фактически, погибнуть, однако волею судьбы остается в живых. За заслуги в Турецкой кампании дон Хосе был произведен в капитаны Кадетского Шляхетского корпуса, что приравнивалось к армейскому чину премьер-майора.

Иосиф де Рибас
Ему тайно поручается "дело княжны Таракановой" и она хитростью заманивается на флагманский корабль, что, видимо, и стало первой значительной услугой российскому двору. После этого эпизода в течение немногим более двух лет де Рибас был произведен в полковники и назначен командиром Мариупольского полка, а вторым «приобретением» стало для него приобретение высочайшего покровительства императрицы Екатерины, которая высоко оценив таланты молодого испанца, фактически, и обеспечивает его дальнейший жизненный успех. Де Рибас становится воспитателем Алексея Бобринского - сына Екатерины и Григория Орлова. Императрица его женит на дочери своего любимца Ивана Бецкого Анастасии Соколовой и селит подле себя при дворе.
«Ее Величество оказывает Рибасу всевозможные милости. Она желала бы даже дать ему знаки отличия, но вместе с тем желала бы, из-за общественного мнения, иметь причины, которые оправдывали бы ее особые милости», - писал маркиз де Жуиньи графу де Вержен летом 1776 года.
Примерно на это же время приходится начало их романа. Сам факт их романа весьма вероятен, прослеживается в дальнейшем и обеспечивает Рибасу очередные достижения. Если верить историкам, то рожденный в 1777 году Иосиф Сабир (заметьте, анаграмма «Рибас»!) является их сыном, а в 1778 году де Рибас становится с подачи Екатерины кавалером ордена Святого Иоанна Иерусалимского - высшей награды Мальтийского ордена. Эта награда, а затем и звание полковника становятся началом пути к Одессе.

Во главе полка он участвовал в походах для занятия Крыма в 1783-1784 годах, в 1788-ом командовал взятием острова Березань и участвовал во взятии Очакова. В эти годы он служит под началом князя Потемкина – еще одного фаворита Екатерины.

Именно женская игра – сравнение качеств своих «мальчиков» и отношения полковника Рибаса и Светлейшего князя были с самого начала определены этим поступком императрицы. Все десятилетие – с 1784 по 94 годы – проявилась и оформилась репутация де Рибаса. Он стал тем, о ком говорили, что такой «может провести всякого». Отношения Потемкина и испанца выглядят как взаимоотношения полицейского и преступника. «Сделать» Светлейшего было удовольствием для де Рибаса, а оппоненту следовало в этом сценарии точно также «сделать» своего «императорской волей подчиненного».

«Играли» эти великие, не побоюсь этого слова, мужи упорно и долго. В частности, Первый удар нанес Потемкин, который в ответ на проект реорганизации русского флота, ставит де Рибаса "на место" и отправляет служить не во флот, а в кавалерию - командиром Мариупольского полка, но все же, в документах испанца нет прямых недоброжелательных отзывов о князе Таврическом.
К началу очередной русско-турецкой войны, в 1787 году Потемкин берет перспективного офицера к себе дежурным генералом при своем штабе. «Мальтиец» сносит и это унижение, сойдясь в это время с уже «бывшими» запорожцами в свите Светлейшего.
И попытка придушить казачье недовольство – загнать фактически на верную смерть атамана Головатого в ходе штурма Березани Потемкину практически удалась. Казачий отряд 4 ноября высадился на острове и столкнулся с ожесточенным отпором турков, на помощь которым к островку уже возвращался флот. Однако Иосиф де Рибас прорвался к острову и помог своими малыми силами. Этот момент в истории войны и обусловил дружбу офицера с черноморскими казаками, которые стали его соратниками и в чем то – даже опорной силой.
Де Рибас был единственным из русских офицеров, грудь которого украшал "настоящий" командорский крест Мальтийского ордена и после Березани казаки приняли его как своего лидера, как «своего». И эта поддержка, судя по всему, позволила «мальтийцу» усилить свои позиции в дуэли личностей. В частности, прося устроить своего сына Иосифа Сабира на службу, Иосиф – старший, если верить ряду историков, спровоцировал Потемкина на серьезный скандал, чего потом сам Светлейший не мог простить и желал поскорее спровадить испанского «хлыща» «поближе к предкам». Перевод испанца и двух казачьих лидеров – Головатого и Чепиги – в ставку генерала Гудовича стал своеобразной «ссылкой с высоковероятным летальным исходом».
3 сентября Гудович выступил из Очакова на Хаджибей. Приказ брать крепость получает де Рибас как командир головного отряда корпуса Гудовича.
«Получает, естественно, по инстанции, через Гудовича. Однако при этом основные силы корпуса были почему-то остановлены у Тилигула, и отряд де-Рибаса оказывается один на один с Хаджибеем. Ясно, что военные люди не могут не подчиняться приказу, при этом приказ де Рибасу атаковать отменен не был. Так этот отряд и остался «сам на сам» с турками, фактически, идя на смерть» - пишет в одной из своих работ профессор Добролюбский – ведь «получалось, что де Рибасу приказ никто не отменял, И, если его не выполнить, то он трус и ничтожество, что и требовалось Потемкину доказать. Это позор, которого не пережить. И императрица точно узнает. А выполнить невозможно - потому что это смерть, и его самого, и его отряда. Тот же позор, только посмертный». И отряд сумел подкрасться и почти мгновенно овладеть крепостью.

Выигрыш де Рибаса был очень высоко оценен при дворе и поставил Светлейшего в невыгодное положение. Наградой за подвиг стал орден Владимира 3-й степени, учрежденный Екатериной в 1782 году.
А позже была, вероятно, самая яркая победа военачальника, которого фортуна забросила в Российскую Империю – Измаил.
Граф Ланжерон, уже будучи в отряде испанца, писал тогда: «Смелость предприятия адмирала де Рибаса, быстрое покорение Тульчи, потом Исакчи, дали основание думать, что попытка взять Измаил может иметь успех». И вероятность этого мало у кого из военных умов той эпохи вызывала сомнение. И все же Потемкин и тут попытался переиграть блестящего офицера, сняв осаду и поручив штурм Измаила Александру Суворову, о котором писали как о «любовнике Войны».

Суворов прибыл под Измаил 2 декабря за 8 дней до штурма, к которому де Рибасом уже все было подготовлено. И Александр Васильевич едва ли не единственный раз в своей блистательной карьере великого военачальника не разрабатывал штурм крепости, а лишь обсуждал план взятия «аля де Рибас». Императрица по царски наградила истинных авторов взятия крепости, считавшейся просто неприступной. Де Рибас был награжден Георгием 2-й степени и бриллиантовой шпагой, а казаки Головатого, помимо наград, получили многочисленные льготы. Суворова же Императрица произвела в звание подполковника Преображенского полка, полковником которого была самолично.

Потемкину же досталось недовольство Екатерины… Фактически, отставка и охлаждение к нему царственной особы. 4 октября 1791 года Светлейший князь Потемкин-Таврический скончался.
В том же 1791 году Иосиф де Рибас становится кавалером ордена Александра Невского, а затем ставит свою подпись среди прочих на «Ясском мире» 1974 года.
Дальше была Одесса, право которой на существование он отстоял и которая стала памятником Иосифу де Рибасу на карте мира.
В июне 1794 года Екатеринославский и Херсонско-Таврический митрополит Гавриил прибыл в Хаджибей, где 22 августа по старому, а 2 по новому, стилю освятил первые камни фундаментов храмов во имя святого Николая (в дальнейшем - Преображенский собор) и Святой Екатерины, который так и не был построен на том месте, где в Одессе ныне стоит «утюг» - памятник матросам – «потемкинцам».

В конце ноября 1796 года в Одессе было получено известие о смерти Екатерины II. На престол вступил Павел I. Через несколько дней императорским указом Екатеринославская, Вознесенская и Таврическая губернии были объединены в одну - Новороссийскую, состоящую из 12 уездов. В один из них -Тираспольский - входила и Одесса..
После смерти Екатерины Одессу у де Рибаса фактически отняли. Остаток своих лет он проводит в Петербурге при дворе, что, собственно, не вызывало у него явных восторгов.
Однако спустя 2 года испанец оказывается не только, по ряду исторических документов, втянутым в интригу, имеющую целью привода к престолу очередного Романова, но и внезапно обласканным двором, хозяин которого производит его в адмиралы. к моменту смерти в 1800 году Иосиф Дерибас был заместителем военно-морского Министра Российской Империи. Уже в последние дни жизни он пережил резкий карьерный взлет, произведя неизгладимое впечатление на императора Павла I, став, фактически, третьим человеком в Империи. Практически сразу после этого адмирал заболел. По одной из версий, он был отравлен, так как был посвящен в план заговора против императора, которые опасались, что теперь он их попросту сдаст, так как живой Павел, по словам одного из участников заговора – графа Палена - был для него «дороже мертвого».

Скончался адмирал Иосиф де-Рибас-и-Бойонс 2 декабря 1800 года на 51 году жизни. Последнее его пристанице – тогда Немецкое кладбище – носило позже имена Протестантского, Католического, Смоленского. Ныне оно мемориальное, а массивная могильная плита так и стоит на том месте, где нашел последнее пристанище один из величайших людей той, Екатериненской эпохи.

...…Историческая память причудлива. У постамента памятника Екатерине бронзовые фигуры де-Рибаса и Потемкина были поставлены рядом, в одной компании с Зубовым и де-Воланом. В такой же компании они остались и в дворике Одесского историко-краеведческого музея. Быть может, с “высшей” точки зрения это и справедливо. Ведь Потемкин своими руками создал именно такого де-Рибаса, который сумел основать именно такую Одессу.


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Среда, 11.04.2012, 21:49 | Сообщение # 11
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
Следующим героем нашей веточки будет "герой", чье имя носила пионерская дружина школы, в которой я училась. Пионерская дружина им. Павлика Морозова.
Копия вот такой картины была нарисована на стене в вестибюле нашей школы, выполненная местным художником самоучкой smile

Чебаков Н.Н. "Павлик Морозов"



Материал сборный из разных источников.

Павлик Морозов (1918-1932) - подросток, сделавший донос на своего отца и «канонизированный» советской пропагандой как образец для воспитания будущих строителей коммунизма. Он изображался как жертва «кулаков», отомстивших ему за разоблачение их происков. А что произошло на самом деле?

Когда Павлик Морозов, появился на свет, точно никто не знает: или 14 ноября, или 2 декабря. Да и возраст паренька разные авторы указывают по-разному: в момент гибели в 1932 году Павлику Морозову было от 11 до 15 лет – это по данным различных газет 1932 года. Даже его мать не смогла точно вспомнить дату рождения Павлика.

Павлик Морозов, наверное, самый противоречивый персонаж истории нашей страны. Советская пропаганда ставила великого пионера в пример для подражания. Молодой парень был настолько предан делу партии, что за идею сдал Красной армии своего отца-кулака, рассказал как и где он укрывает зерно.

С распадом Союза личность Павлика была переоценена. Мальчишку стали считать олицетворением зла и предательства. Стукачем и доносчиком. Конечно, такие настроения были и ранее, но звучали они только из уст интеллигенции да и то только самым тихим шепотом, так как за такие антисоветские мысли можно было легко схватить лагерей.

В настоящее время, когда архивы начинают рассекречиваться, многие нелицеприятные подробности этой истории начинают всплывать на поверхность.

Начнем, пожалуй с упоминания самого имени, ставшего впоследствии нарицательным. Дело в том, что всю жизнь Павлика никто так не величал. Родители и вся деревня называли его Пашкой. Даже первые публикации в газетах были с именем Павлуша. Только спустя некоторое время имя стало "ласковым" - Павлик. Именно с таким именем и вошел мальчик в историю страны. Кроме того, в печати подчеркивали, что Павлик Морозов - русский мальчик, "старший брат" и тем самым служит примером для детей всех других народов. Чтобы не оставалось сомнений, писатель Губарев в статье "Подвиг русского мальчика" заявил, что Морозов родился у русской матери, чтобы и мать героя соответствовала требуемым стандартам. Меж тем, мать и отец Павлика, как и все более глубокие родственники были коренными белорусами. Но такая родословная никак не вписывалась в идеологию, и была с легкостью изменена на "правильную".

Еще одна немаловажная часть генеологического дерева относится к биографии деда ребенка, сыгравшего впоследствии одну из ключевых ролей в этой истории. Сергей Морозов-старший, прадед нашего героя, в прошлом веке сражался за государя-императора в русской армии, был участником нескольких войн, кавалером шести орденов. После армии он пошел на государственную службу, стал тюремным надзирателем. Его сын, тоже Сергей, дед Павлика, сперва был жандармом. Он влюбился в заключенную, которую сопровождал в тюрьму, и едва она отбыла срок, женился на ней. Ксения, бабушка Павлика, была, говорят, редкой красавицей и профессиональной конокрадкой. Ремесло дерзкое, требующее характера. Бабушка Ксения имела в молодости две судимости и дважды отбывала тюремный срок, причем второй раз дедушка сумел освободить ее за взятку накануне свадьбы. Таким образом, пионер-герой Павлик Морозов происходит по мужской линии от жандарма и профессиональной воровки.

Да, но ведь Павлик был пионером, он вполне мог изменить свое мнение на окружающий мир и обсатновку в семье. Идеология творит чудеса, особливо в еще не сформировавшемся уме. Пионер, он всегда был образцом, как сейчас помню - одевая красный галстук мы не могли ни шагу ступить по пути порока... Все это, конечно правильно, но, были-ли мальчик?

Согласно данным писателя Юрия Дружникова, который опросил в 1970-х гг. односельчан и родственников Павла, последний вовсе не был пионером, так как пионерской организации в Герасимовке вовсе не существовало (ближайшая находилась в райцентре Тавда, в 120 км. от Герасимовки)

Оказывается, Павел был физически слабым, болезненным, нервным и неуравновешенным мальчиком, любящим хулиганить, драться, ссориться. По воспоминаниям Зои Кабиной, учителя местной школы, учился он плохо и редко посещал школу, любил играть в карты на деньги и петь блатные песни. Любил дразнить, травить кого-либо: «Сколько ни уговаривай, отомстит, сделает по-своему. По злобе часто дрался, просто из склонности к ссорам». Ввиду нищеты семьи, ходил в лаптях и драном отцовском пальто; был самым грязным в классе, редко мылся. Был косноязычен: говорил с отрывами, гэкая, не всегда понятно, на полурусском-полубелорусском языке, вроде: «Ѓн ведь бальша нэ прыйдеть». В 1931 году, он в третий раз поступил в первый класс и в середине года был переведён во второй, так как наконец-то научился читать и писать. Да и вообще никакой пионерской организации в селе никогда небыло, и тем более, такой шалопай никак не мог стать ее предводителем.

Это все, конечно, красиво, но вернемся к нашим "баранам". Приход эпохи коллективизации здешних крестьян не слишком беспокоило. Никто ее всерьез не принимал. У стариков была уверенность, что скоро все вернется на старые рельсы. Попытки организовать здесь колхоз терпели неудачу. И это вызывало раздражение новых властей, - глухая деревня живет вопреки всем постановлениям партии и правительства, вопреки призывам. Мужики научились обходить острые углы. С уполномоченными хитрили. В разгар очередного голосования за колхоз кто-то с улицы истошным голосом кричал: "Горим!.. Пожар!..". И все разбегались - снова не соберешь. В работу по обложению налогом власти вовлекали милицию, комсомол, отряды Красной армии, учителей, библиотекарей, рабочих из города. Крестьяне скрывали, сколько они производили зерна. Некоторые пытались выполнять так называемые "твердые задания", но вскоре поняли норов власти: выполнишь задание, тебе его еще увеличат.

Как жили Трофим и Татьяна Морозовы (родители мальчика), теперь невозможно установить. У них родилось пятеро детей, один вскоре умер. Примерно десять лет супруги прожили вместе. Потом Трофим ушел к молодой жене Соньке Амосовой, Лушке Амосовой или Нинке Амосовой, доподлинно неизвестно. Так или иначе, Трофим ушел от Татьяны перед ссорой со старшим сыном и имел две семьи. Факт, что Трофим ушел из семьи, - невероятный. Крестьяне от жен не уходили. И если он это сделал - поступок такой говорит о многом и не в пользу его первой жены. Соломеин, который не раз останавливался в доме Татьяны Морозовой, вспоминает: "Неряха. В доме грязно. Не подбирает. Это результат российской некультурности. За это не любил ее Трофим, бил".

После ухода отца не только хозяйство начало приходить в упадок, да и вообще доставать себе пропитание становилось все тяжелее. Павлику, как самому старшему мужчине в семье пришлось тащить всех младших братьев на себе. Вот слова одноклассника Павлика Дмитрий Прокопенко:
"Лошадь и корову надо было кормить, убирать навоз, заготовлять дрова - все это легло на старшего. Мать - плохая помощница, братья малы. Павлику было физически тяжело без отца. И когда возник шанс вернуть его страхом наказания, они с матерью попробовали это сделать"
По словам родственников и знакомых Павлика, мать толкала сына предать отца. досаждала мужу как могла, когда он ее бросил. Она и подучила Павлика донести - думала что Трофим испугается и вернется в семью. Однако позже Татьяна это все отрицала. Советские же летописцы, игнорируя реальные факты, подменили конфликт между супругами Морозовыми политической борьбой. Это важно иметь в виду, переходя к подробностям первого героического поступка Павлика - доноса на отца.

В каком виде был осуществлен донос Павлика - путаются даже сами Советские архивы. На самом деле, Трофим практиковал выдачу фиктивных справок бандитам и "бывшим" кулакам для того, чтобы было легче отмазываться от партулей, об утайке зерна речи небыло. Но в деле одни и теже улики вдруг, чудесным образом меняют свои тексты, включая даже совсем абсурдные превращения - некоторые улики были датированы уже после заключения Трофима под стражу, чего не могло быть впринципе. Тексты показаний свидетелей по делу тоже неоднократно изменялись. Да и вообще, куда именно сообщил Павлик о нарушениях - нигде не зафиксировано. Этот факт вообще замалчивается. Количество тех, кому ребенок первому сообщил о своем отце исчисляется десятками человек. От местного участкового до заезжих "людей в штатском".

Кому, о чём и в каком виде был сделан донос, точно установить не удалось. Вряд ли донос был письменным, так как осенью 1931 года Пашка уже третий раз поступил в первый класс и еле-еле освоил буквы, чтение по слогам, а также сложение и вычитание на пальцах. Он был в состоянии писать буквы и даже мог переписать отдельные слова, но вряд ли он был в состоянии составить хоть сколько-нибудь связный текст. Да и в школу Паша ходил нерегулярно.
Скорее всего, это был устный донос какому-нибудь уполномоченному, которые постоянно наведывались в деревню.

Так или иначе, отца Павла арестовали. Выездную сессию суда проводили в деревенской школе. Интересен так же тот факт, что речь Павлика на этом заседании имеется в 12-ти абсолютно различных вариантах. Какой из них являестя оригиналом - сказать уже невозможно. Больше смахивает на то, что они все липовые, написанны советской пропагандой. По некоторым данным Павлика никто вообще не приглашал на слушание. В результате недолгого заседания, которое длилось не более получаса, отца осудили на 10 лет лагерей с конфискацией.

После суда Татьяну Морозову и ее детей в деревне возненавидели. Она сама вспоминала, что могилу Павлика и Феди «затаптывали, звезду ломали, полдеревни ходило туда испражняться». И хотя власть вселила ее в хороший дом, хозяева которого были перед тем «раскулачены», Татьяна предпочла перебраться в райцентр - подальше от односельчан. НКВД взял «мать героя» на казарменное обеспечение, она не работала. Позднее Сталин распорядился поселить ее в Крыму, в Алупке, назначил персональную пенсию. Младший брат Павлика, Алексей, во время войны был обвинен в измене родине, но благодаря хлопотам матери и родству с «героем» избежал расстрела.

Далее история становится еще более интересной... За десять дней до убийства Павлика и Феди вышло постановление советского правительства, разрешающее расправляться с кулаками, подкулачниками и спекулянтами на месте, без суда и без права амнистии. Обжалование беззакония запрещалось, на местах узаконивался произвол ОГПУ. Для показательного процесса на Урале требовалось показательное убийство. А в Герасимовке, где районному аппарату Секретно-политического отдела надо было организовать процесс, уголовного дела не произошло. Крестьяне были мирными, убивать друг друга не хотели, и им надо было помочь.

И до того, и позже Павел действительно доносил на крестьян, укрывавших хлеб, незарегистрированное оружие и пр. Как следует из материалов дела, зимой 1932 г. он донес на своего дядю Арсения Силина, который, «не выполнив твердого задания, продал спецпереселенцам воз картофеля», а предыдущей осенью – на крестьянина Мизюхина, у которого его дед Сергей якобы спрятал «ходок» (воз; у Мезюхина сделали обыск, но ничего не нашли). Однако на деле главным доносчиком в деревне был его двоюродный брат Иван Потупчик, к тому времени уже ставший кандидатом в члены ВКП(б) (показательной чертой его морального разложения стало совершенное впоследствии почетным пионером Иваном Потупчиком изнасилование пионерки, за которое он был осужден).

В сентябре 1932 г. (то есть почти через год) Павлик и его младший брат Федя пошли за ягодами в лес и пропали. Мать, приехавшая из Тавды через день, позвала милиционера; тот собрал народ, и вся деревня отправилась на поиски. Братьев нашли на дороге; они были мертвы, кругом была кровь и куча рассыпанной клюквы.

В убийстве обвинили деда и бабушку погибших детей, их дядю Арсения Кулуканова и двоюродного брата Даниила. Согласно позднейшим показаниям матери, у Сергея Морозова при обыске «нашли окровавленную рубаху и штаны». Нож дед будто бы принес домой и спрятал за икону (странное поведение для желающего скрыть следы преступления; трупы тоже можно было не оставлять на видном месте, а бросить в болото, где они исчезли бы бесследно). Позднее у него в доме якобы нашли уже «два ножа, рубаху и штаны, запачканные в крови». Сын Алексей рассказал матери, что в день убийства «он видел, как Морозов Даниил шел из леса»; милиционер Попутчик показал, что у Даниила «найдены в крови штаны, рубаха и нож». На свою бабушку Аксинью тот же Алексей донес, что она пошла за ягодами в том же направлении, что и Павлик с Федей, и «могла придержать» их до подхода убийц. Какую роль сыграл дядя, следствие так и не придумало.

В ходе процесса показания Татьяны были кем-то отредактированы. Теперь в них уже утверждалось, что дед, бабка и двоюродный брат убитых, «вся эта кулацкая шайка… собиралась вместе группой, и разговоры их были о ненависти к Советской власти … мой сын Павел, что бы ни увидел или ни услышал про эту кулацкую шайку, всегда доносил в сельсовет или другие организации. Ввиду чего кулаки его ненавидели и всячески старались свести… молодого пионера с лица земли». Таким образом, убийство братьев Морозовых отнесли к «проискам классовых врагов», которых нашли в лице их ближайших родственников. Сергей, Аксинья и Даниил Морозовы, а также Арсений Кулуканов были расстреляны.

Теперь Павлик Морозов заполняет собой все средства массовой информации. Начинается "показательное следствие". В Свердловске возмущены теми районными властями, которые "не приняли мер по организации политического протеста против вылазки классового врага", то есть попросту еще молчат. "Никакой пощады классовому врагу", - заявила "Пионерская правда" 2 октября и сразу сформулировала суть подвига и будущий приговор суда: "Активисты пионеры Павел и Федор вскрыли и разоблачили кулацкую шайку, которая проводила в сельсовете вредительскую работу".

Корреспонденты газеты работают "совместно со следственными органами, - информировала читателей "Пионерская правда" 15 октября, - и им удалось установить полную картину преступления". В действительности журналисты даже опередили не только следствие, но и суд. Они в своих статьях доказали вину всех, кто был арестован, не дожидаясь процесса, и требовали одного наказания для всех - расстрела. Вот названия статей в октябрьских номерах газет за 1932 год:
"Концентрационный лагерь - за спекуляцию",
"Найти и судить виновных в утере тринадцати телят и одной коровы",
"Немедленно и сурово судить растратчиков",
"10 лет лишения свободы за воровство колхозной собственности"
.Газеты печатают списки приговоренных к расстрелу в разных районах страны. Началась "волна народного негодования". Уже печатаются не письма, но списки организаций, проведших митинги и единодушно требующих "высшей меры". Тысячи мальчиков и девочек, все как один, призывают власти расстрелять взрослых. Суд, назначенный на октябрь, откладывается, чтобы политическая кампания охватила всю страну. Наконец, 29 октября в газете "Колхозные ребята" обобщение: "Пионеры и школьники СССР требуют: расстрелять кулаков-убийц!" В труде писателя Балашова о Павлике Морозове имеется поистине гамлетовская фраза уполномоченного ОГПУ подле трупов Павла и Федора: "Не бережем мы личностей при жизни".

Организация колхоза в Герасимовке, прием крестьян в партию, массовые собрания по всей стране с резолюциями, осуждающими обвиняемых, демонстрации - все говорит о том, что пропагандистская машина работала как раскручивающийся маховик. После процесса таинственно исчезали возможности дополнительного расследования убийства Павлика Морозова: сгорел дом, в котором он жил, в лагерях оказались отец Данилы, а также родственник матери Павлика Лазарь Байдаков. Осведомителя Ивана Потупчика и помощника уполномоченного особого отдела Спиридона Карташова отправили в разные концы страны служить в карательных отрядах ОГПУ, занимавшихся жестоким подавлением недовольства.

Байка с Павликом прижилась. В нее верят спустя семь десятилетий. Верят сегодня. Можно с уверенностью сказать, что при жизни Павлика Морозова никто героем не считал. Ни слова о его подвигах написано не было. Никто за пределами деревни о его существовании не знал. Смерть его героической также никак не назовешь. Убийство было совершено не с целью сделать из мальчика мученика-героя, но для запугивания крестьян и ускорения коллективизиции. Морозов стал героем потому, что такой герой понадобился. Аппарату пропаганды предстояло создать образец человека, наделенного нужными качествами, эталон, по которому можно оценивать пригодность людей и делить их на своих и врагов.

Имя Морозова зазвучало с трибун съездов и совещаний. "Пионерская правда" сообщила, что собраны десятки тысяч рублей на самолет "Павлик Морозов", предлагалось организовать сбор средств на постройку танка имени героя. Горький писал, что "масса все более героизируется". Его теорию надо было подкрепить практикой.

Когда пришло сообщение о смерти пионера Морозова, газетам потребовалась фотография. Изображение мальчика вырезали из общей фотографии учеников и послали в редакцию. Для большей убедительности ретушер соскоблил расстегнутую косоворотку и подрисовал голую шею. В номере от 15 октября 1932 года так и написали: "Убитый кулаками пионер Павлуша Морозов".



Реальный Морозов не годился для мифа. Вот почему в редакциях подбирали изображения, которые казались более подходящими для образа героя. Например, через 35 лет, 27 августа 1967 года, газета "Тавдинская правда" под заголовком "Публикуется впервые" внесла свой вклад в миф: "Перед нами подлинная фотография Павлика Морозова. Семейный снимок, на котором запечатлен герой-пионер, был обнаружен в архивах свердловской фотохроники..." Учительница Кабина видела даже фальшивые фотографии судебного процесса над отцом, Трофимом Морозовым: "Мне присылали фото суда. Сидит учительница - липовая, и Павлик разоблачает отца - липовый. Просили подписать где кто. Но это была ложь".

Пионерская униформа, галстук, ботинки - все это миф. Морозов ходил в лаптях. "Пальто, - говорила Кабина, - рваное, старое, отцовское". "Павлика звали в деревне "срака драная" и "голодранец", - вспоминала мать Татьяна Морозова. Дети в семье Морозовых, когда ссорились или просто развлекались, обычно мочились друг на друга и так шли в школу. Однако для авторов, создававших образ героя-доносчика №1 в советском искусстве, все это не имело никакого значения.

Газеты требовали новых материалов о герое, а взять их было неоткуда. Приходилось сочинять новые подробности. Губарев рассказывал в "Пионерской правде", как беспощадный к врагам Павлик одновременно "по-товарищески относился к окружающим, заботливо разъяснял ребятам и взрослым, в чем их ошибки...". Смирнов писал, что Морозов
"со всей горячностью и классовой ненавистью разоблачал агитацию классового врага... почти каждый день собирал вокруг себя ребят-школьников и подолгу объяснял им сущность сопротивления классового врага, призывал к борьбе с кулачьем, учил ребят вести разъяснительную работу в семьях".
Ребенок разъяснял цели партии, задачи стороительства социализма, проводил читки газет для крестьянок, рекомендовал жителям принять новый Устав сельхозартели и критиковал левые перегибы районных уполномоченных. Весь аппарат Тавдинского райкома партии и Свердловского обкома, если полагаться на миф, не сделал столько, сколько один Павлик Морозов. Сегодня все это звучит пародийно, но тогда, когда создавался литературно-политический миф, авторы всерьез соревновались в придумывании для убитого мальчика новых заслуг. Между тем реальная жизнь Морозова совсем не походила на ту, что сочинили литераторы.

Павлик Морозов был героем новой эпохи, и эта эпоха требовала от детей новых черт. Донос стал газетным жанром, доступным непрофессионалам, даже детям. Ни одна кампания не проходила в стране с таким пафосом и энтузиазмом, как вовлечение в доносительство. Вожди партии делились мыслями вслух, как детям участвовать в жизни. "Поглядите, ребята, кругом себя, - рекомендовала Крупская. - Вы увидите, как много еще старых собственнических пережитков. Хорошо будет, если вы их будете обсуждать и записывать. Боюсь, что у вас получится целая толстая тетрадь". Радио, газеты, книги, речи пели хвалу каждому доносу, обучая тонкому искусству осведомления органов.

Даже мелким ябедникам газеты пели дифирамбы. Дети-корреспонденты (деткоры) сообщали, кто опаздывает на занятия, прогуливает уроки, получает плохие оценки или не хочет подписываться на "Пионерскую правду". Редакция поручала своим читателям следить за товарищами в дни религиозных праздников. Дети отзывались: пионер такой-то вместо школы ходил в церковь. Некоторые дети перестали учиться, а следили за теми, кто не посещает школы.

Народный комиссар просвещения Андрей Бубнов издал в 1934 году приказ отдавать под суд неблагонадежных родителей, которые нерадиво относятся к своим детям. И малыши охотно выполняли поручения. Дети сообщали фамилии своих учителей и вожатых, которые, по их мнению, ленивы или профессионально непригодны. Интимная жизнь взрослых также занимала пионеров. Сам призыв "Будь готов!", взятый у скаутов, приобретает зловещий смысл. Читатели-агенты называются "бойцами", "дозорными", "следопытами". Призывая доносить, газеты дают деткорам, постоянным клиентам, кличку "Зоркий глаз", а имя держат в тайне.

Газетная статья теперь практически приравнивалась к статье уголовного кодекса. Затем создаются ОСО - особые совещания, заменяющие суд, - административная опора массовых репрессий. Газеты печатали списки расстрелянных и списки героев-доносчиков. Осведомители понадобились в промышленности, на транспорте, в учреждениях, в школах.

В школе дети давали клятву: "Я обязуюсь... зорко следить за сохранностью школьного имущества". Само по себе это неплохо, но книга-инструкция "Юные дозорники" призывала учеников наблюдать за своими товарищами - кто что не сохраняет, ломает, берет. Газета восторженно рассказывала о пионерлагере имени Павлика Морозова, где дети постоянно с утра до вечера и даже ночью следят друг за другом и сообщают в газету. Создается всесоюзная красная доска почета для пионеров-дозорников, на которую заносят имена лучших. Газета "Правда" записала на красную доску почета всю Северо-Кавказскую школьную организацию за охрану колхозного урожая. Так называемая "легкая кавалерия" действовала там по формуле: "увидел - помчался - сообщил".

Двести дозорных едут отдыхать в Крым, в привилегированный пионерский лагерь Артек. Черноморский курорт превращается в зону заслуженного отдыха юных стукачей-добровольцев. Дети-доносчики разных областей страны вызывают друг друга на всесоюзное социалистическое соревнование: кто больше донесет. Делегации пионеров-дозорников начинают путешествовать из области в область, обмениваясь передовым опытом: как следить, как сообщать. На Украине состоялся республиканский слет дозорных, и член Политбюро Постышев стал его почетным гостем.

В поэмах и операх прославлялись не сборщики хлопка, не собаководы, не юные Паганини, а доносчики. Все эти герои сравнивались с пионером №1 - главным героем страны Морозовым. Павлик стал основоположником, юным революционером, как окрестила его "Пионерская правда". Подвиг его воспевался в песнях, их пели хоры по всей стране.

Словом, Павлик Морозов - персонаж, скорее виртуальный, к реальному человеку отношения не имевший.
 
DiademaДата: Четверг, 12.04.2012, 16:27 | Сообщение # 12
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline
Да уж, антигерой у нас получился.... по прочтении возникает смешанное чувство брезгливости и жалости.
Помню, когда я в школе училась, кого-то в комсомол принимали, завуч попросила: "расскажи о ком-то из пионеров-героев", а председатель нашей пионерской дружины говорит: "Только не о Павлике Морозове" Так что и в советское время его презирали.


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Четверг, 12.04.2012, 17:07 | Сообщение # 13
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
Quote (Diadema)
по прочтении возникает смешанное чувство брезгливости и жалости.


Отца его очень жалко. sad
Так и сгинул в лагерях... О нем больше никакой информации. Возможно, что и расстреляли, чтобы до правды никто не докопался.
 
DiademaДата: Пятница, 13.04.2012, 03:30 | Сообщение # 14
Полковник
Группа: Модераторы
Сообщений: 151
Репутация: 1
Статус: Offline
Хочется как-то избавиться от "послевкусия" нашего предыдущего персонажа и я хочу следующим рассказом несколько нарушить правила этой веточки - это будет не полная биография нашего героя, а только часть его жизни, связанная главным образом с Одессой.
Когда-то мне довелось побывать на лекции, посвященной литературной Одессе, Валентины Алексеевны Ковач. Эта встреча была яркой, запоминающейся в необычном и увлекательнейшем жанре - литературного краеведения. И когда я нашла в интернете один из ее очерков, я обрадовалась возможности познакомить вас и с творчеством этой замечательной женщины, которой никогда не изменял литературный вкус, и со страницами судьбы ее героя. Итак,

Валентина Ковач

Одесса в судьбе Ивана Бунина


«Молчат гробницы, мумии и кости, лишь
Слову жизнь дана...»

(И.Бунин «Слово»)



В 1933 году Нобелевским лауреатом впервые стал русский писатель. Им был Иван Бунин. В Нобелевской речи писатель, в частности, сказал: «Горячо пережив волнение от потока первых поздравлений и телеграмм, я в тишине и одиночестве ночи думал о глубоком значении поступка Шведской Академии. Впервые со времени учреждения Нобелевской премии вы присудили ее изгнаннику...».

Задолго до этого высочайшего мирового признания творчество Бунина было высоко оценено в его отечестве. 19 октября 1903 года за перевод «Песни о Гайавате» Г. Лонгфелло и поэму «Листопад» Бунин был удостоен Пушкинской премии Петербургской Академии Наук, вторично Пушкинской премией он был награжден в 1909 году за стихотворения 1903–1907 годов и переводы Байрона, Теннисона. В том же 1909 году, 4 ноября, писатель был избран почетным академиком Петербургской Академии Наук по разряду изящной словесности... Мы, одесситы, с гордостью сознаем, что среди многих и многих звездных имен представителей отечественной культуры, живших в нашем городе, любивших и воссоздавших Одессу в бессмертных строках, был и великий художник Слова Бунин. 25 лет его жизни, работа над многими произведениями, его любовь, радость, творческое вдохновение, незабываемые встречи – и трагедия разрыва, смерть единственного сына, тяжелейшие переживания, связанные с вакханалией гражданской войны (дни, которые он так и назвал – ОКАЯННЫМИ), – все это Одесса, город, который он помнил до конца своих земных дней...

Надо отметить, что Бунин горячо любил Украину, восхищался ее культурой, хорошо знал и ценил творчество Т.Г.Шевченко, переводил его на русский язык, в молодости специально ездил на могилу Кобзаря в Канев...

Давайте же прикоснемся к непростой теме – Бунин и Одесса. Будем уважительны и деликатны к памяти человека, давшего нам бессмертные шедевры: «Жизнь Арсеньева», «Темные аллеи», «Легкое дыхание», «Господин из Сан-Франциско», «Сны Чанга» – всего не перечислить...

Бунин дорог всем, кому дорога судьба мировой культуры. В Одессе, городе, с которым писатель был так тесно связан судьбой и творчеством, к 110-летию со дня рождения, в 1980 году, была установлена мемориальная доска на здании, где Бунин жил и творил: Княжеская, 27. Перелистаем же некоторые одесские страницы биографии писателя... Первый его приезд сюда – 1896 год – это время, когда Бунин-художник Слова только формировался. В 1895 году 25-летний Бунин знакомится в Москве с одесским беллетристом А.М.Федоровым и по его приглашению впервые приезжает под Одессу в Люстдорф (9 июня 1896), гостит на даче, которую снимал Федоров (не сохранилась). Бунин живет у моря, о котором позже создаст лирические шедевры...

...Я в пригоршни ловлю
закипевшую пену волны –
И сквозь пальцы течет
Не вода, а сапфиры –
Несметные искры
Синего пламени – жизнь!

(«Набегает впотьмах», 1904)
Еще не раз Бунин будет гостить у Федорова в Люстдорфе, там же в один из приездов, в 1897 году, познакомится с А.Куприным, дружбу с которым пронесет через десятилетия... Однажды, в июле 1898 года, в Люстдорф к Федоровым приехал одесский издатель и редактор газеты «Южное обозрение» Н.П.Цакни с женой. Чета Цакни пригласила Бунина с Федоровым к себе на дачу (не сохранилась) на 7-ю станцию Большого Фонтана. Через несколько дней Бунин с Федоровым отправились в гости. При входе в разросшийся по-южному сад Иван Алексеевич увидел 18-летнюю красавицу-дочь Н.П.Цакни от первого брака – Анну... Иван Алексеевич, влюбившись, вскоре попросил ее руки. Предложение было принято. Некоторое время (1898–1899) Бунин сотрудничал в издаваемой Н.П.Цакни газете «Южное обозрение» (Гаванная, 9), печатал стихи, очерки, статьи, как свои, так и Брюсова и Бальмонта. Вот одно из стихотворений Бунина, впервые напечатанных в Одессе, в «Южном Обозрении» (1898, № 603, от 4 октября):
Родине

Они глумятся над тобою,
Они, о родина, корят тебя
Твоею простотою, убогим
Видом черных хат...

Так сын, спокойный и нахальный,
Стыдится матери своей,
Усталой, робкой и печальной
Средь городских его друзей.

Глядит с улыбкой состраданья
На ту, кто сотни верст брела
И для него ко дню свиданья
Последний грошик берегла.

23 сентября 1898 года в Сретенской церкви на Новом базаре (Арх. Фраполли – не сохранилась) состоялось венчание Бунина с А.Н.Цакни. Началась семейная жизнь. Бунин поселился в семье Цакни на Херсонской, 44. (Дом сгорел в 2006-м году).

«Надо сказать, что в Ане в то время была смесь девочки и девушки, (весной 1898 года только окончила частную закрытую гимназию, а в сентябре вышла замуж за 28-летнего Бунина. – В.К.), она носила шляпку с вуалью и мушками, как тогда было модно. И вот через эту вуаль ее глаза, – а они у нее были великолепнейшие, черные, – были особенно прелестны», – так вспоминал Бунин через много лет. Вскоре отношения стали портиться. Семейная жизнь не складывалась. Брату Юлию Иван Алексеевич отсюда писал: «До такой степени не понимать моего состояния и не относиться ко мне помягче, а ведь мне жить с ней целый век...». «Чувства нет, без чувства нельзя жить», – сказала она... Чувствую ясно, что не любит меня почти ни капельки, не понимает моей натуры. Так что история обыкновенна донельзя и грустна чрезвычайно для моей судьбы. Как я ее люблю, тебе не представить. Дороже у меня нет никого». Свою роль сыграла здесь и ревность Бунина. Через многие годы в своей гениальной книге «Жизнь Арсеньева», которая, несомненно, включила в себя элементы автобиографизма, Бунин вспомнит: «И я видел ее удовольствие, оживление, быстрое мелькание ее юбки и ног. Музыка больно била меня по сердцу своей бодрой звучностью, вальсами влекла к слезам. Все любовались, когда она танцевала с Турчаниновым, тем противоестественно высоким офицером..., а в ее поднятом к нему лице было что-то счастливое и несчастное, прекрасное и вместе с тем нечто ненавистное мне». Бунин признавался, что написано это об Анне Николаевне, в Одессе... Душевно он не был с женой близок.

В марте 1900-го, через полтора года после женитьбы, по ее настойчивому требованию, он уедет отсюда, и они расстанутся, хотя любовь к ней еще долго будет мучить его. 30 августа 1900 года Анна Николаевна в квартире на Херсонской, 44 родила сына, названного в честь деда Николаем. Бунин тяжело переживал разрыв с женой, сынишку он мог видеть лишь изредка; приезжая в Одессу, останавливался в гостиницах, квартирах друзей, в том числе у В.П.Куровского, первого хранителя Одесского художественного музея (правое крыло музея, Софиевская, 5-а). Лишь творчество приносило облегчение от тоски по жене и сыну: «Я жил лишь затем, чтобы писать»... Во время каждого приезда в Одессу он старался увидеть сына. Впоследствии Бунин рассказывал, что «виделся с Колей раз пять-шесть в году, причем в это время весь дом запирался и дышал на меня злобой». А 16 января 1905 года сын умер... Рана Бунина не зажила никогда. Он так и не смог примириться со смертью Коли. Вторая жена В.Н.Муромцева-Бунина вспоминала, что и в Париже старый и немощный Бунин подолгу смотрел на фотографию Коли, плакал о чем-то, с ним тихо беседовал...

Но вернемся в Одессу. Приезжая сюда, Бунин не раз останавливался в гостинице «Санкт-Петербургской» (левое полуциркульное здание на Приморском бульваре). Здесь же остановился Бунин, когда, женившись на москвичке В.Н.Муромцевой, впервые приехал с ней сюда (7 апреля 1907 года). Она была высокообразованным человеком, переводила Флобера, Верхарна, Метерлинка. В 1958 году в Париже вышла ее книга «Жизнь Бунина», позже – воспоминания «Беседы с памятью». В ее изображении Бунин живой, очень страстный человек, который не перед каждым раскрывался. В свадебное путешествие они решили отправиться в Палестину, а по пути заехали на несколько дней в Одессу. Отсюда началась их скитальческая жизнь. Прожили они вместе около 47 лет... Вера Николаевна стала его ангелом-хранителем... А ведь ей было с ним подчас совсем нелегко. Он это, конечно, сознавал. За ее бесконечную верность он был ей бесконечно благодарен и ценил ее выше всякой меры. Она вспоминала, что во время их свадебного путешествия Бунин вдруг сказал ей: «Поэт не должен быть счастлив, должен жить один, и, чем лучше ты будешь, тем хуже». «Я, в таком случае, постараюсь быть как можно хуже, – сказала я, смеясь, а у самой сердце сжалось от боли». Приезжая в Одессу за четверть века более 30 раз, Бунин дружил здесь с художниками, писателями, неоднократно выступал с чтением произведений на литературных «четвергах» и в литературно-артистическом обществе на Ланжероновской, 2 (ныне Литмузей), с неподражаемым искусством изображал в лицах героев, рассказывал о мужиках. Позже появилась его гениальная провидческая повесть «Деревня», над многими главами которой Бунин работал в Одессе... Из одесских друзей очень высоко оценил повесть художник П.А.Нилус, многие работы которого экспонируются в нашем Художественном музее. Творчество художника и писателя Нилуса перекликается с темами Бунина, в частности картина Нилуса «Одиночество» и одноименное стихотворение Бунина, написанное в Одессе в 1901 году: «И ветер, и дождик, и мгла над холодной пустыней воды»... C Нилусом Бунин не раз бывал в Отраде, где жил их общий друг А.М.Федоров. В.Н.Бунина вспоминает, как Иван Алексеевич, стоя на обрыве у моря, читал стихи. Просто и строго. Бунин удивительно чувствовал музыку. Его Слово озарено ею. Простая девушка рассказывает о своей безнадежной любви:

Я – простая девка на баштане,
Он – рыбак, веселый человек.
Тонет белый парус на лимане,
Много видел он морей и рек.

Говорят, гречанки на Босфоре
Хороши... А я черна, худа.
Утопает белый парус в море,
Может, не вернется никогда?

Буду ждать в погоду, непогоду...
Не дождусь – с баштана разочтусь,
Выйду к морю, брошу перстень в воду,
И косою черной удавлюсь.

Очень любил Иван Алексеевич Большой Фонтан, бессчетное число раз ездил туда, подолгу жил на Даче Ковалевского, много работал над корректурой Собрания сочинений, над рассказами: «Чаша жизни», «Я все молчу», «Сила», стихами... Последний раз в Одессу Бунины приехали в июне 1918 и прожили до 6 февраля 1920 года. Сначала жили в гостинице «Крымской», переехали на Дачу Ковалевского, потом поселились на Княжеской, 27. Это период «Окаянных дней»... В этом доме в двух комнатах в бельэтаже Бунины прожили около двух лет... Именно здесь писались трагические, пророческие дневники «Окаянные дни». Город со сменой властей, с уличными боями, был похож на военный лагерь. Отвращение Бунина вызывали анархия, погромы. Временами он приходил в отчаяние. Над всеми его тогдашними чувствами преобладала «безмерная печаль», когда обычным стало то, что «грабят, бьют, насилуют, пакостят в церквах»... Он пишет здесь в 1919 году: «День и ночь оргия смерти. И все во имя «светлого будущего», которое будто бы должно родиться именно из этого дьявольского мрака». Бунин отвергал насилие. Мечтал о гармонии, о вечных, божественных истинах человеческого существования. А в реальности видел, что «все преграды, все заставы Божеские пали», – это важнейший момент его книги «Окаянные дни». В этом доме Бунина посещал В. Катаев, который пишет в «Траве забвения», что увидел Бунина, ощутившего крушение, гибель прежней России, распад всех связей. В Бунине было нечто трагическое. Катаев вспоминал, как Бунин читал свои стихи: «Он их произносил, как бы беседуя с самим собой: тогда приоткрывалась его душа: грустная, очень одинокая, легко ранимая, независимая, бесстрашная и вместе с тем до удивления нежная. Необычно тих, задумчив, углубленно строг и горестно нежен был Бунин. Так себя чувствует человек, потерявший много крови»... По сообщению «Одесских новостей», 9 ноября 1918 года Бунин читал на сцене консерватории рассказ «Сны Чанга»... «Не все ли равно, про кого говорить? – Заслуживает того каждый из живших на земле. Некогда Чанг узнал мир и капитана, с которым соединилось его земное существование... Чанг стар, Чанг пьяница, он все дремлет. Во дворе, в городе Одессе – зима. Погода злая, мрачная, много хуже той, китайской, когда Чанг с капитаном встретили друг друга»...

В.Катаев вспоминает: «Казалось бы, что за дело всем этим людям, сидящим в разгар революции в осажденном городе, до опустившегося пьяницы-капитана и собаки, купленной на китайской реке и привезенной на пароходе в Одессу? Однако они просидели, завороженные музыкой симфонической прозы с ее перепадами ритма, синкопами и фразами, подобнo мрачным аккордам, взятым руками великого органиста». Об Одессе этого страшного времени гражданской войны, о встречах с Буниным пишет Соколов-Микитов: «Одесса жила горячечной жизнью сыпнотифозного больного... Ночами по улицам расхаживали военные патрули, ничем не отличавшиеся от уличных бандитов... Бунин горько говорил мне о своей крайней усталости, об утрате веры в людей, о желании уехать. Мрачно расценивал происходящие события»... О последнем дне пребывания в этом доме вспоминает В.Н.Бунина: «6 февраля 20-го года в 4 часа мы тронулись в путь. Простившись с хозяином нашим Е.И.Буковецким, с которым мы прожили полтора года, мы вышли через парадные двери... на душе жутко. «...В рассказе «Конец» Бунин пишет: «Порт был пуст. Вдруг меня озарило: я на чужом пароходе. Я зачем-то плыву в Константинополь»... Будут впереди еще 33 года земной жизни в эмиграции, радость творчества, признание заслуг, Нобелевская премия, присужденная Королевской Шведской Академией, но страшная тоска, боль за растоптанное, поруганное отечество, ностальгия никогда не оставят его, изгнанника...

Через 20 лет после отъезда отсюда в эмиграцию Бунин напишет в Париже рассказ «Галя Ганская» (цикл «Темные аллеи»), в котором предстанет Одесса, ее незабываемая для него прелесть, 5-этажный дом, на 1-м этаже которого была кофейня Либмана, и где встречалась героиня рассказа с художником, во внешности которого узнаем черты П.Нилуса. «Мне почему-то вспомнилась одесская весна, – сказал моряк, – ты, как одессит, знаешь всю ее совершенно особенную прелесть: это смешение уже горячего солнца и морской еще зимней свежести, яркого неба и весенних морских облаков. И в такие дни весенняя женская нарядность на Дерибасовской»... Рассказ создавался в годы Второй мировой войны. Бунин страшно переживал за свою родину... Когда Одесса была освобождена от фашистов, Бунин записал в дневнике: «Радуюсь»...

В ночь на 8 ноября 1953 года Бунин ушел в бессмертие. Прах его покоится на эмигрантском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа под Парижем.

Когда-то в Одессе в 1918 году Бунин написал одно из лучших своих стихотворений:

И цветы, и шмели, и трава, и колосья,
И лазурь, и полуденный зной...
Срок настанет: Господь сына блудного спросит:
«Был ли счастлив ты в жизни земной?»

И забуду я все, вспомню только вот эти
Полевые пути меж колосьев и трав,
И от сладостных слез не успею ответить,
К милосердным коленям припав.

Теперь в нашей Одессе, которую Бунин любил и помнил всегда, одна из улиц носит его имя...


Я не хорошая и не плохая... Я добрая в злую полосочку))
 
Solitary-StarДата: Воскресенье, 22.04.2012, 15:55 | Сообщение # 15
Генералиссимус
Группа: Администраторы
Сообщений: 187
Репутация: 2
Статус: Offline
новый герой нашей веточки smile

ДЖОН РЕЙЕЛ РОНАЛЬД ТОЛКИЕН: “Я ПРОСТО БОЛЬШОЙ ХОББИТ”



“Мы делаем любые операции, кроме удлинения и заострения ушей” — латунные таблички с таким текстом появились на дверях клиник пластической хирургии с конца 50-х годов. Именно тогда к хирургам стали обращаться молодые люди обоих полов с просьбой изменить их внешность “под эльфов” — а все из-за эпопеи англичанина Толкиена “Властелин колец”, которую называют “книгой ХХ столетия”…

— Алло, пригласите, пожалуйста, к телефону профессора Толкиена — на американский манер пропел звонкий голосок.

— Толкиен у телефона. Что случилось? — перепугался спросонья профессор.

— Ничего не случилось, — удивились на другом конце провода. — Просто я возглавляю объединение толкиенистов Лос-Анжелеса. Мы готовимся к большой игре по “Властелину Колец”, шьем костюмы. Пожалуйста, разрешите наш спор. Есть ли крылья у чудища Балрога из первого тома?

— Крылья? У Балрога? — ошарашено переспросил Толкиен. Ему удалось, наконец, зажечь лампу и рассмотреть циферблат наручных часов — так и есть, три по полуночи! Ну конечно, в этой чертовой Калифорнии сейчас семь вечера…

С постели подала голос рассерженная Эдит: “Да что они себе позволяют?! Звонить в почтенное семейство, ночь-заполночь!”. Толкиен виновато покосился на жену. Бедняжка! Ей всегда было с ним нелегко, а уж теперь вдвойне… Слава — нелегкий груз. Журналисты осаждают дом, незнакомые женщины телеграфируют о страстной любви к Арагорну, под окнами разбит палаточный лагерь, и дикого вида юнцы, лохматые, с безумными глазами, скандируют: “Толкиен — бог! Толкиен — гуру!”. Говорят, они глотают “Властелина Колец” пополам с ЛСД… Как, бишь, их? Хиппи, что ли? Или взять, хотя бы, такие вот ночные звонки. В прошлый раз ему звонили из Токио — интересовались, как звучит в прошедшем времени глагол “лантар” из языка эльфов. Такая жизнь впору кинозвезде, а не тихому профессору Оксфорда, каковым уже больше двадцати лет является он, Джон Рейел Рональд Толкиен…

ДИТЯ ОРАНЖЕВОЙ РЕСПУБЛИКИ


Вообще-то Джоном Рейелом Рональдом он разве что числился по паспорту. Просто родители не договорились, как назвать первенца. Мать, смирившаяся с необходимостью дать мальчику второе имя Рейел (так в семье Толкиенов с незапамятных времен записывали всех старших сыновей), в качестве первого имени выбрала “Рональд”. Отцу больше нравилось “Джон”. Так они и называли мальчика — каждый по-своему. Позже одноклассники прозвали его Звонарем, за любовь к пространным рассуждениям. Коллеги именовали его Дж.Р.Р.Т, студенты — Сумасшедшим шляпником, близкие друзья — Оксюмороном. Этим словом в филологии обозначается парадоксальные словосочетания, вроде “по-дурацки умный” — а именно так можно перевести немецкое “Toll-kuhn”, созвучное с фамилией Джона Рейела Рональда. “У меня все складывалось как-то по-дурацки, не так, как у других, — утверждал Толкиен. — Англичане — они, ведь, как хоббиты. Чем меньше с ними чего-либо случается, тем они почтеннее. А уж Оксфорд — тем более не рассадник людей с увлекательными биографиями. Моя же собственная история жизни больше подошла бы не кабинетному ученому, а какому-нибудь литературному герою”…

Начало его биографии, словно, взято из Киплинга. Рональд родился в Оранжевой республике — много позже это государство назовут ЮАР. Его отец — Артур Рейел Толкиен, управлял филиалом “Ллойд-банка” в городке Блумфонтейн: всего-то две сотни ветхих домишек, насквозь продуваемых пыльными бурями из вельда (голой африканской степи, где не растет ничего, кроме жухлой травы). По ночам сердце леденит вой шакала, спать мешают ружейные выстрели — блуммфонтейнские мужчины по очереди несут ночную вахту, отгоняя от города львов. А вот обезьян никакими выстрелами не испугаешь — они скачут по заборам, забираются в дома, тащат все, что плохо лежит. В сарае у Толкиенов кишат ядовитые змеи. На первом году жизни Джон Рейел Рональд пугает своих родителей, исчезнув из дому — оказывается, мальчик-слуга из местных просто унес малыша в вельд, в свое селенье, чтобы показать родным. На втором году жизни Толкиена укусил тарантул — к счастью, няня быстро обнаружила ранку и высосала яд.

Дальше жизнь круто повернула в сторону диккенсовского сюжета. Когда мальчику было четыре года, от тропической лихорадки умер его отец. В оранжевой республике семью больше ничего не держало, и мать, Мэйбл, вместе с сыновьями Рональдом и Хилари обосновалась в Англии — они жили почти впроголодь, имея всего 30 шиллингов в неделю. В десять лет Рональд осиротел совсем — Мэйбл свел в могилу сахарный диабет, который совсем не умели лечить в начале ХХ века. Маленьких Толкиенов определили жить к зловредной дальней родственнице — тетушке Беатрис, в Бирмингем. Первым делом она, на глазах у сирот, сожгла письма и портреты их покойной матери. Дело в том, что Мэйбл незадолго до смерти перешла в католицизм, и детей наставляла в том же духе. Теперь же тетушка Беатрис стремилась, изгнав из их памяти воспоминания о матери, вернуть мальчиков в лоно англиканской церкви. Справедливости ради нужно сказать, что делалось это из самых благих побуждений: известно ведь, католику в протестантской Англии легкой жизни не видать… Да только вот маленькие Толкиены упорствовали. Хилари дорого поплатился за упрямство: его не взяли ни в одну бирмингемскую школу. А вот Рональду повезло — в престижнейшей школе Короля Эдуарда, куда принимали либо богатых, либо очень одаренных детей, на эти вещи смотрели сквозь пальцы. А Рональд оказался настолько одаренным, что ему дали стипендию.

Это была не школа, а клад для такого мальчика, как юный Толкиен. Кроме обязательных французского и немецкого языков, он изучил там греческий и среднеанглийский язык VII-XI веков. Таких любителей языкознания в школе оказалось четверо, и они основали собственный клуб — ЧБКО, “Чайный клуб Барровианского общества”. Ведь собирались они на файв-о-клоки в маленьком кафе при универсаме Барроу на Копорейшн-стрит, в центре Бирмингема. Тетушка Беатрис пыталась запретить Рональду и это невинное развлечение. Она считала, что мальчик без средств к существованию не должен слишком много воображать о себе, потому что в будущем может рассчитывать разве что на место уличного торговца дезинфицирующими средствами (этим, кстати, промышлял родной дед Толкиена). К счастью, кроме старой фурии, у мальчиков был еще опекун — исповедник покойной Мэйбл, отец Фрэнсис. Однажды, сжалившись, он забрал маленьких Толкиенов от тетушки Беатрис и поместил их в пансион миссис Фолкнер, все в том же Бирмингеме. Дело было в 1908 году, Рональду исполнилось шестнадцать лет. И тут произошла завязка нового “литературного” сюжета — на этот раз любовного.

ЛЮБОВЬ ПОБЕЖДАЕТ


Эдит Брэтт занимала комнату прямо под той, где поселились братья Толкиены, так что можно было переговариваться, сидя на подоконниках. Очень хорошенькая, сероглазая, с модной короткой стрижкой. Она была старше Рональда почти на 3 года, и показалась ему соблазнительно зрелой. Молодые люди ездили на велосипедные прогулки за город, часами сидели у ручья, а когда шел дождь — прятались в кафе.

Хозяйка кафе и доложила об этих свиданиях миссис Фолкнер: “Подумать только, милочка! Юноша с девушкой, тайком, без сопровождения старших… Это же скандал!”. Отец Френсис, узнав обо всем, разгневался: “Эдит — протестантка, к тому же тебя сейчас должна занимать только подготовка в Оксфорд! В общем, я запрещаю тебе видеться, а так же переписываться с этой девицей. Во всяком случае, в ближайшие три года”.

Ослушаться Рональд не посмел. Они с Эдит распрощались на вокзале — опекун девушки, ее родной дядя, велел ей ехать к нему, в Челтнем. “Через три года мы обязательно увидимся!”, — твердил Толкиен, как заклятие. Эдит безнадежно качала головой.

Три года — срок большой. Попав в оксфордский Эксетер-Колледж, Толкиен, казалось, совсем забыл о прошлом. Он увлеченно изучал языки: латынь, староанглийский, уэльский, старофинский, старонорвежский, — а так же искусство пить пиво, не пьянея, говорить, не выпуская трубки из рта, и с утра выглядеть огурчиком после ночной пирушки. Однако, в январе 1913 года, когда срок запрета истек, юноша написал Эдит письмо, в котором просил ее руки. Ответ ошарашил Толкиена: оказывается, Эдит не надеялась на новую встречу с ним и давно обручилась с неким Джоржем Филдом, братом ее школьной подруги.

“Выезжаю к тебе, в Челтнем”, — послал Рональд телеграмму. Эдит встретила его на платформе… Бедняга Джордж Филд остался с носом: мисс Брэтт согласилась выйти за Толкиена. “Для этого тебе нужно лишь одно, — убеждал Рональд. — Перейти в католичество!”.

Поначалу Эдит думала, что это пустяковое условие. Да вот только ее дядя, считавшийся одним из столпов англиканской общины Челтнема, немедленно выгнал ее из дому. Хорошо еще, кузина, горбатая и пожилая Дженни Гроув, позволила Эдит пожить у нее в Уорике. Рональд приезжал редко, зато слал из Оксфорда письма о развеселых вечеринках, плаванье на плоскодонке и игре в теннис, а также о занимательнейших диспутах на заседаниях дискуссионного клуба. И еще — о денежных затруднениях. О дате свадьбы речи не заходило — предполагалось, что Рональд сначала немного разбогатеет.

С этой целью он нанялся гувернером к двум мальчикам-мексиканцам во Францию. Да только вот, вернувшись, Толкиен долго еще не заговаривал о свадьбе. Все заработанное он потратил на старинные японские гравюры, и часами молча смотрел на них. Эдит не узнавала жениха: он явно был чем-то страшно подавлен. Оказалось, родную тетку мальчиков, юную и прелестную синьору, в Париже насмерть сбила машина. Но почему это ввергло Рональда в многомесячную хандру — осталось неясным.

Бедняжка Эдит злилась и плакала. Ради чего, спрашивается, она порвала с семьей, ради чего пропадает от скуки в захолустном Уорике, ради чего, не отличаясь особой набожностью, встает ни свет ни заря на утренние мессы и выворачивает душу на изнанку на исповедях? А ведь ей уже двадцать три года, как бы не остаться в старых девах — не просится же обратно, в невесты к Джорджу Филду! К счастью, Эдит хватило мудрости не слишком досаждать Рональду своими претензиями. И, погоревав о погибшей мексиканке, он снова вспомнил о невесте.

На этот раз свадьбе помешала война. Толкиена забрали в армию — лейтенентом в полк ланкаширских стрелков. В ожидании отправки на передовую он отращивал усы, изучал связное дело (азбуку Морзе и язык сигнальных флажков), и строчил Эдит письма о том, как он скучает … по университетской библиотеке и стакане хорошего портвейна в дружеской компании.

В марте 1916 года они все-таки поженились — очень буднично и как будто бы случайно — словно и не было шести лет ожидания. Просто Толкиену дали увольнительную на день, а у приятеля оказался свободным мотоцикл, на которым можно было доехать до Уорика… Через два дня их полк отправлялся воевать во Францию. В “Таймс” как раз опубликовали статистику: жизнь новобранца на фронте в среднем не превышает нескольких недель…

ВОЙНА И МИР СРЕДИЗЕМЬЯ

Битва при Сомме — первая и последняя, в какой довелось поучаствовать Толкиену — вошла в историю как самая бездарная и самая кровопролитная за всю историю Англии. Под немецкими пулеметами девятнадцать тысяч англичан погибло, шестьдесят было ранено. Двое суток Рональд бессменно командовал своей ротой. Потом — небольшая передышка, и снова в бой. Двое бывших членов ЧБТО погибли в этой бойне. Толкиену повезло — он подхватил окопную лихорадку. Долгие годы он потом благословлял ту вошь, которая так удачно укусила его, заразив спасительной инфекцией. Лечиться Рональда отправили в Бирмингем, и туда сразу же приехала жена.

Это и был их медовый месяц: Рональд только-только выписался из госпиталя — бледный, истощенный, весь какой-то прозрачный, шатающийся от слабости. И Эдит, подурневшая от тоски, с грустными глазами и уже заметными морщинками у глаз. Стояли холода, не хватало еды и топлива. И все же это было самое счастливое время в жизни супругов Толкиенов. Однажды в лесу, на прогулке, Эдит расшалилась и принялась танцевать, напевая сама себе. После Толкиен утверждал: глядя на этот танец, он придумал своих Берена и Лютиен — главных героев “Легендариума” и второстепенных “Властелина колец” (это о них споет Бродяжник).

В феврале 1917 года про Толкиена вспомнило военное начальство. Пришлось ехать в Йоркшир, на переподготовку. Но до передовой Рональд так и не доехал — болезнь дала рецидив, и он снова оказался в госпитале. Так продолжалось еще полтора года: короткая ремиссия, и новый приступ болезни. Лагерь в Русе, госпиталь в Йоркшире, санаторий в Бирмингеме. Лагерь в Бирменгеме, госпиталь в Русе, санаторий в Йоркшире. Эдит, уставшая ездить за мужем из города в город, вернулась в Челтнем, чтобы родить первенца — Джона Фрэнсиса Рейела. Не понятно было, где и на что жить. От Рональда толку мало. В письмах Эдит срывалась, упрекала мужа: “За последнее время ты столько времени провел в постели, что отдохнул на всю оставшуюся жизнь. А вот я здесь…”, и т.д., и т.п. Но все когда-нибудь кончается. Кончилась и война, а с ней вместе и болезнь Рональда (врачи сказали: “Чудо!”). Пора было возвращаться в Оксфорд — налаживать и научную, и семейную жизнь…

…1929 год. У Толкиенов уже четверо детей: Джон, Майкл, Кристофер и новорожденная Присцилла. Семья живет в уютном, увитом шиповником доме на Нормут-роуз. На работу — преподавать английскую филологию в Эксетер-Колледже — Рональд ездит на велосипеде. По дороге он вечно бормочет что-то на неведомом языке.

Сочинять новые языки было его страстным увлечением! К примеру, язык Кения, на котором во “Властелине колец” говорят эльфы, создан Рональдом путем смешения древнеанглийского и уэльского на основе финского. Но и когда профессор Толкиен говорил на нормальном, английском, его иной раз трудно было понять. Его речь, с детства несколько нечеткая, после болезни и вовсе сделалась неразборчивой: он пришепетывал, присвистывал, а, главное, вечно не поспевал за собственной мыслью, толковал что-то про эльфов и гномов, горячился, смеялся... Словом, Джон Рейел Рональд чем дольше жил, тем большим становился чудаком.

В Оксфорде иногда проводились костюмированные вечеринки — профессор Толкиен неизменно являлся в одеянии древнего викинга с топором в руках. Он очень любил старинные кельстские эпосы. И сокрушался, что у Англии нет собственной мифологии, только скандинавские заимствования. В тайне он мечтал сам создать британскую мифологию, и много говорил об этом на заседании клуба “Углегрызы” — зимними вечерами ученые мужи, обсуждая филологические проблемы, так жались к камину, что, казалось, вот-вот зароют лица в горячий уголь. При этом они бешено хохотали, так что окружающие думали: несут похабщину. Так думала и Эдит, страдавшая в Окфорде от одиночества — ей не хватало ни образованности, ни светского такта, чтобы войти в местное светское общество. Оставалось одно развлечение — ругаться с мужем.

С некоторых пор жизнь Толкиена перестала следовать законам литературы, и уподобилась той, что ведут тысячи добропорядочных англичан: с утра служба, обедать домой, к жене и детям, потом в клуб, потом — снова работа… Вот что Толкиен ненавидел — так это, вернувшись от “Углегрызов”, снова приниматься за нудную работу вроде проверки экзаменационных сочинений. Но однажды, поздним весенним вечером 1936 года, во время проверки экзаменационных сочинений, с профессором Толкиеном произошел судьбоносный случай. Сам он рассказывал: “Один из абитуриентов расщедрился и сдал целую страницу пустой, ничего на ней не написав — это лучшее, что может случиться с экзаменатором! И я вывел на ней “В норе, глубоко в земле жил хоббит”. Вообще-то я хотел написать “кролик” (по английски — “rabbit”, прим. автора), а вышло “hobbit”. С учетом латинского “hommo”, то есть “человек”, получается что-то вроде человекокролика. Имена существительные всегда обрастают в моем сознании рассказами. И я подумал, что не мешало бы выяснить, кто такой этот хоббит, и какой была нора. Со временем моя случайная описка обросла целым миром Средиземья”...



Вообще-то Толкиен понемногу сочинял и раньше. Его старший сын, Джон, очень плохо засыпал, и приходилось часами сидеть у него в изголовье, с ходу продолжая “сериал” про Морковку — рыжеволосого мальчишку, живущего в настенных часах. Средний, Майкл, страдавший ночными кошмарами, требовал историй об отпетом злодее по имени Билл Стакерс (это имя запомнилось Толкиену с тех пор, как в один прекрасный день он увидел на воротах Оксфорда табличку со странной надписью: “Билл Стакерс будет преследоваться по закону”). Младший, Кристофер, больше всего любил послушать о приключениях доброго волшебника Тома Бомбадила — того самого, что спасет Хоббитов в Вековечном лесу во “Властелине колец”. Ну а теперь все трое стали слушать про Хоббита.

Книгоиздатель Стенли Анвин, которому предложено было выпустить повесть “Хоббит или Туда и обратно”, для начала подсунул ее собственному десятилетнему сыну Рейнеру. За один шиллинг мальчик написал рецензию: “Эта книга благодаря картам не нуждается ни в каких иллюстрациях, она хорошая и понравится всем детям от 5 до 9 лет”. Через год Анвин, убедившись в успехе “Хоббита”, предложил Толкиену написать продолжение. Так Рональд сел за “Властелина колец”.

С 1937 года до начала второй мировой войны Толкиен успел довести хоббитов только до Приречья (третья глава первой книги). Целых четыре года понадобилось, чтобы добраться до могилы Балина (четвертая глава второй книги). Работа шла с трудом. Не хватало бумаги, чернил. Еды, кстати, тоже не хватало. Не говоря уж о спокойствии и уверенности в завтрашнем дне. Правда, Толкиен почти не слышал бомбежек — Великобритания договорилась с Германией беречь крупные университетские центры: Оксфорд с Кембриджем и Гейдельберг с Геттингеном. Но совсем от войны не укроешься! В дом к Толкиенам подселили несколько беженцев, двух младших сыновей забрали в армию. Старший — Джон — избежал этой участи только потому, что готовился принять сан священника в Риме. В январе 1941 года Майкла Толкиена тяжело ранили, и его отцу стало вовсе не до работы. Словом, последнюю, шестую книгу Толкиен закончил только в 1947 году — ровно через 10 лет со времени начала работы над “Властелином колец”. Еще 5 лет ушло на переговоры с издателями. Теперь, после войны, мир изменился, и никто не знал, станут ли покупать продолжение “Хоббита”. Тираж решили выпустить небольшой — три с половиной тысячи экземпляров. Отпускную цену определили чуть не минимальную — 21 шиллинг. И все равно издатели готовились потерять на этом деле до 1000 фунтов. А вместо этого сделались миллионерами.



КАК ТОЛКИЕН БЕЖАЛ ОТ ТОЛКИЕНИСТОВ

Толкиен заработал куда меньше издателей — всего около 5 тысяч фунтов — но по тем временам и это обеспечивало безбедную жизнь до конца дней. И Рональд решили выйти на пенсию и уехать подальше от поклонников — в какое-нибудь тихое, стариковское место. Пул на южном побережье Англии оказался именно таким. Жаль только, что Толкиену здесь решительно не с кем было разговаривать. Зато Эдит просто расцвела! Супруги вдруг поменялись местами: он сидел дома взаперти, а она, быстро подружившись с местными жителями, расхаживала по гостям и играла в бридж… Толкиен не обижался и не брюзжал — он радовался, что жена хоть теперь получит “компенсацию” за долгие годы одиночества и забитости. Так уж вышло, что только к старости супруги окончательно притерлись и привязались друг к другу.

В 1971 году восьмидесятидвухлетняя Эдит умерла, а без нее и Рональд стал сдавать. В конце августа 1973 года на дне рождения у приятеля он выпил немного шампанского, а ночью испытал такую боль, что пришлось вызывать карету “Скорой помощи”. Через три дня Толкиен скончался в больнице от язвы.



Они с Эдит похоронены вместе в пригороде Оксфорда. Надпись на камне, согласно завещанию Толкиена, гласит: “Эдит Мэри Толкиен, Лютиен, 1889-1971, Джон Рейел Рональд Толкиен, Берен, 1892-1973 год”. Хотя, если честно, на героического Берена скромный оксфордский профессор походил мало. “На самом деле я хоббит, только большой, — говорил он в одном из последних своих интервью. — Я люблю сады, деревья, я курю трубку, и мне нравится здоровая несоленая и незамороженная еда. Я люблю и даже решаюсь носить в наше скучное время жилеты, украшенные орнаментом. Я очень люблю грибы, у меня простое чувство юмора, которое многие критики находят скучным и неинтересным. Я поздно ложусь и поздно встаю, когда есть такая возможность”.

…Движение “толкиенистов” живо и по сей день. То и дело где-нибудь подальше от цивилизации они устраивают костюмированные игры в хоббитов, эльфов, орков и троллей, с битвами на деревянных мечах, с осадами крепостей, похоронами и свадьбами. Каждый участник носит имя, взятое из произведений Толкиена. Самые продвинутые, вслед за отцом-основателем, изучают исландский и финский языки.

И, что совсем уж удивительно, уйти от реальности в волшебный мир хоббитов, эльфов, гномов и магов стремятся не одни только подростки. Даже серьезные ученые мужи, бывает, защищают диссертации на тему, скажем, “Особенности синтаксиса эльфийского языка в западных областях Средиземья”. И ежегодно выпускают многочисленные толкиенистские энциклопедии, справочники и атласы, в которых все выглядит так, будто Средиземье действительно существует. Видно, прав был Клайв Стейплз Льюис (тоже знаменитый писатель и друг Толкиена по клубу “Углегрызы”), написав аннотацию к первому изданию “Властелина колец”: “не побоимся заявить, что подобной книги свет еще не видел”.

Ирина ЛЫКОВА
 
Форум » Курилка » Болталка обо всем » Люди и судьбы (невыдуманные истории жизни необычных и совсем обычных людей)
Страница 1 из 212»
Поиск:


  Rambler's Top100

Copyright MyCorp © 2017 Конструктор сайтов - uCoz